Последняя ошибка

      Длинная тень, что тянулась от настольной лапы до стены, проходила ровно по средине комнаты, деля ту на две, казалось бы, равные части. В комнате царило молчание, прерывать которое никто почему-то не хотел. Кажется, каждый думал о своём, о личном. Опустошенный взгляд Мирона был прикован к кровати, которая была единственной преградой между ним и Карелиным. К горлу подступил ком, а перед глазами всплыл Бамберг, что сосредоточено выводил кистью контур чего-то, что впоследствии станет очередным шедевром в глазах окружающих. Сердце больно кольнуло и, наверное, именно в тот момент Мирон понял, что не зря выпил бутылку коньяка, иначе бы просто-напросто не пришел, не смог. Сейчас же, стоя перед Славой в полумраке обшарпанного отеля, Фёдоров понимал, что обратной дороги нет. Карелин молча наблюдал за тем, как в одночасье стоящий перед ним Мирон бледнел и покрывался красными пятнами. Он был пьян. Иначе быть не могло. Он то сводил брови к переносице, хмурясь, то прикрывал глаза ладонью, словно пытаясь уверить себя, что это лишь страшный сон, который пройдёт, стоит ему посильнее зажмурить глаза. Но ничего не проходило, напротив, всё только начиналось. Облизнув пересохшие губы, Слава обошел кровать, встав практически вплотную к Фёдорову, который поднял на него свои холодные и бездонные глаза, наполненные обидой, злостью и отчаянием. Всё это вызывало у Карелина смешанные чувства, в которых тот предпочёл не разбираться. Помедлив, Слава едва склонился и тихо, практически одними губами, прошептал: — Обещаю, эту ночь ты запомнишь надолго, — и, не удержавшись, Карелин тихо рассмеялся, властно притянув Мирона к себе. В первые мгновения Мирону казалось, что он сейчас вмажет Славе и скроется за дверью, и будь, что будет. Карелин по-хозяйски начал оглаживать худое тело, то и дело сдерживая себя, чтобы не оставить засосов. И Федоров был благодарен ему хотя бы за это. Он стоял, словно пластилиновая кукла, которую мастер переделывал под себя, и не хотел потом этого помнить. Интересно, если закрыть глаза и представить, что это делает Дима, будет легче? Мановение век, темнота. Нихуя подобного. Лучше вообще не думать о Хинтере. Карелин с выражением лица успешного рецидивиста сорвал с Мирона одежду, и по блеску его глаз было заметно, что он увлечен происходящим. Мирон на ватных ногах последовал за Славой, который тянул его к кровати, и отвернулся, когда Слава попытался прикоснуться губами к его шее. Не упуская попытки повторить эту манипуляцию, Слава прижался губами к выпирающим ключицам и растянул губы в ухмылке, чувствуя, как сердце Фёдорова стало биться чуть чаще, а кожа под губами покрылась мурашками. Всё это повиновение со стороны Мирона пьянило Славу не хуже алкоголя, которым Фёдоров накидался буквально перед самым приходом в номер. Руки властно скользнули к бёдрам, сжимая их и заставляя Мирона почувствовать собственное возбуждение. В какой-то момент несколькими манипуляциями Слава заставил Фёдорова перевернуться, огладил его ягодицы и довольно развел их в стороны в грубом и властном жесте. — Уверен, что Шокк дерёт тебя отменно. Наверное, и растягивать не требуется… — наклонившись к Мирону со спины, Карелин несильно впился зубами в мочку его уха, а затем продолжил: — Хотя, знаешь… Растяни себя сам, а я посмотрю. Мирона прошиб холодный пот, и он в который раз подумал, что надо было выпить еще больше. В памяти ясно восстановились картинки из прошлого, когда на месте Славы находился Жиган, и у него была такая же издевательская ухмылка. Опускаясь на кровать и раздвигая ноги, Фёдоров ощутил липкое чувство дежавю, которое хотелось вытрясти из себя и выбросить куда-нибудь в сточную канаву, но вместо этого он лишь зеркалил прошлое. Во рту отчего-то стало сухо, но Мирон все равно поместил туда два пальца и судорожно смочил их языком. Только не думай о Хинтере. Федоров нервно сглотнул и протолкнул пальцы в отверстие, раздвигая мышцы и начиная разрабатывать вход, немного прогнувшись в спине. Мирон закусил ребро ладони и зажмурился от подступающих слез. Он был слишком открыт и беззащитен перед этим гадким мальчишкой, и было противно от одной мысли о том, каким его в тот момент видел Карелин. А Карелин, в свою очередь, не отказывал себе в наблюдении за действиями Мирона. Тот был послушным, а это дорогого стоило, и, не удержавшись, Слава скользнул ладонью по внутренней стороне его бедра, чувствуя, как Мирон непроизвольно дёрнулся в сторону, Карелин нарочно повторил свои действия, внимательно наблюдая за тем, как Фёдоров себя растягивает. Его пальцы погружались в еще не изведанную Славой глубину, ловко расходились в стороны и точно так же сходились. Карелин скользнул ладонью вдоль позвоночника Мирона, попутно очерчивая каждый выпирающий позвонок. — Какой же ты послушный… Мирон… — и, не став больше тянуть, Слава снял с себя уже давно ненужные вещи, и они безобразным комом упали подле кровати. Отведя ладонь Мирона в сторону, Карелин приставил головку своего возбуждённого члена к отверстию и одним резким движением вошёл внутрь, притягивая едва ли сопротивляющегося партнера ближе. Мирон шипел и выкручивался. Совесть грызла изнутри и сталкивалась с принципами и разумом, отчего становилось еще больнее. Он выгнулся от особенно глубокого проникновения Славы и закусил губу, мечтая, чтобы это кончилось быстрее. Да, теперь пришла и очередь Фёдорова помечтать. Руки Карелина гуляли по его корпусу, сдавливая бока, стараясь выдавить из него хоть какие-то звуки, но Мирон лишь сдавленно сипел. Стоны — это личное, это для Димы, Мирон не стонал даже для Жигана, хотя тот был не менее настойчивым. Не теряя надежды заставить Фёдорова стонать, Карелин вошел в, казалось бы, совсем податливое тело быстрыми, рваными толчками, будто преследуя одну лишь навязчивую мысль — вытрахать из жида всю его еврейскую душонку. Славе не чуждо было оставлять ладонью красноватые следы на бледных ягодицах Мирона, сжимая их и разводя в сторону так, как хотелось лишь ему. Грубо, грязно, звуки ударяющийся плоти о плоть разносились по всему номеру, а частое и сбитое дыхание повисло где-то в воздухе, щекоча и увлекая за собой. Ему понадобилось ещё несколько глубоких толчков, чтобы заполнить задницу Фёдорова своей вязкой, горячей спермой, которая теперь медленно стекала по стройному бедру вниз, спадая большими каплям на постельное бельё. Слава еще несколько мгновений полюбовался своей работой, пожирая глазами застывшего в откровенной позе Мирона, и молча отстранился, начиная одеваться. Да, те фотографии с Жиганом больше не вызывали никаких сомнений в их подлинности. Фёдоров действительно был таким податливым и послушным, что не могло не возбуждать вновь и вновь. И Карелин даже подумал о том, что назначил слишком маленькую цену за этот компромат. Надо было выжать из Мирона все по максимуму, чтобы сейчас он не мог сидеть на краю кровати и подавлено смотреть на него, натягивая джинсы. Чтобы он вообще не мог сидеть. Слава с ухмылкой застегнул ширинку и, накинув куртку, достал из нее снимки, бросая их рядом с Фёдоровым на кровать. — Расслабься, Оксаночка, — сладко протянул он, проведя пальцем по щеке Мирона, и, довольно улыбнувшись, вышел из номера.