Последняя ошибка

      Евстигнеев говорил, но Мирон не слушал, точнее, не слышал. Он отрешенно смотрел на чахлый куст розы, что был подарен, кажется, Женей, и был единственным относительно зелёным растением в этой квартире. Машинально кивая на его слова, Фёдоров прикрыл глаза и с ужасом в сердце понял, что натворил и в какое дерьмо ввязался. Реальность тяжелым грузом опустилась ему на плечи, заставляя склонить голову и спрятать лицо в ладонях. Собственное сердцебиение отдавалось ужасно громким гулом в ушах, заставляя то и дело морщиться. Всю ночь Мирон провёл у Вани. Тот был не против, но, поняв, что разговор не клеится, тактично удалился в соседнюю комнату, оставляя жида наедине со своими мыслями. Накануне вечером всё это казалось ему единственно верным и относительно безболезненным решением. Решением, которое несло в себе куда больше ошибок и оплошностей, чем вся эта ситуация в целом. Чувство отвращения к себе становилось лишь сильнее; отчасти этому способствовали проигнорированные звонки Димы, смс-ки, голосовые сообщения. Мирон игнорировал всё. Дежавю. Мирон отчётливо понимал, что ситуация в точности до крупиц повторяется, повторяются действия, поведение: всё было так, будто старый сценарий примерили новые люди, отыгрывая уже давно знакомые Мирону роли. Но повторения Фёдоров не хотел. Наверное, именно поэтому на рассвете он покинул квартиру Евстигнеева, заблаговременно полив чахлый куст и дав ему шанс дожить до завтрашнего дня. Стоя в коридоре, Мирон не поднимал головы и смотрел куда-то в пол. Это стало привычкой, ведь именно так можно было избежать зрительного контакта с чутким и внимательным взглядом Бамберга, который при желании мог выцепить из него всё, что угодно. Тихое и аккуратное прикосновение к щеке вызвало в теле Фёдорова слишком бурную и резкую реакцию. Реакцию, что заставила Мирона отшатнуться и поднять на Бамберга глаза, полные вселенской печали и скорби. Едва ли это могло показаться Диме не подозрительным. Но он лишь прижал Федорова к себе, не требуя ничего в ответ. Трепетное объятие побудило жида уткнуться Диме в плечо и тихо, судорожно вздохнуть. Нет, в его действиях и поведении не было ничего компрометирующего, того, что могло бы косвенно указать на его причастность к чему-либо, не было ничего, кроме ответного объятия и тихих и размеренных вздохов. А на другом конце Питера происходила совсем другая история. Вернувшись под утро домой, Карелин без зазрения совести швырнул полупустую бутылку на пол. Та, к его великому сожалению, не разбилась, а лишь надрывно брянькнула и закатилась под диван. Полумрак комнат увлекал парня в глубь квартиры, туда, где была его комната, его обитель, его пристанище, место, где он был собой. Послевкусие от произошедшего накануне начинало понемногу выветриваться, оставляя после себя яркую картинку того, как Фёдоров прогибался под ним. Но этого ему казалось мало, слишком «легко» Мирон планировал от него отвязаться, что, собственно, кардинально не устраивало Карелина. Упав на кровать, Слава прикрыл глаза, пытаясь вспомнить всё до мельчайших подробностей, до каждого вздоха и шипения со стороны Фёдорова. Слишком уж манящим и одновременно запретным был Мирон, но тем сладостнее было осознавать, что один укус на этом плоде был уже сделан. Дело было за малым, а в успешности неизбежного Карелин не сомневался. Его излюбленная ухмылка привычно легла на губы, а пальцы практически машинально выцепили из внутреннего кармана лёгкой куртки фотографию, ту самую, что Слава заведомо убрал в сторону, не став вкладывать в общую стопку компромата. Козырь всё ещё оставался у него в рукаве, и то, что Мирон не знал об этом, лишь придавало остроту складывающейся ситуации.