Последняя ошибка

      Прежде чем Карелин вновь напомнил о себе, прошло несколько дней. Несколько долгих и одновременно мучительных дней, которые Фёдоров всё время проводил вне дома, старательно избегая Бамберга и всех его зазываний. Такой темп жизни изматывал, но с тем давал жиду много времени на то, чтобы обдумать всё, что было сделано за последнее время. Ложь опять закралась в их отношения, вновь грозясь разрушить их изнутри, и опять же инициатором всего этого являлся Мирон. Лишь он и только он, по своему же мнению, был виноват как в первый раз, так и во второй. И чем больше Фёдоров вдавался во все подробности, тем отчётливее понимал, что не надо было идти на провокации Карелина. В студии звукозаписи было тихо, настолько тихо, что, кроме биения собственного сердца, Мирон нихуя не слышал. Вышедший на «пять минут» Ваня обещал вернуться, но насколько это правда, никто не знал. Прикрыв глаза и откинувшись на спинку стула, Мирон решил было вздремнуть, но звуки открывающейся двери дали ему понять, что кто-то соизволил вернуться. Должного внимания Фёдоров на вошедшего не обратил, хотя, если подумать, то стоило. Лёгкое прикосновение к собственному плечу заставило Мирона поморщиться и нехотя раскрыть глаза: перед ним стоял тот, от кого он незримо убегал всю неделю. Дима был всё такой же, разве что тёмные круги, что залегли под его глазами, явно указывали на то, что Бамберг работал несколько ночей подряд не покладая рук. Мирон боялся смотреть в эти уставшие глаза своими, прячущими за кристально-голубой оградой стыд. Ведь Дима знал его, как никто другой, а потому даже самая маленькая толика беспокойства могла быть замечена, и тогда Фёдоров уже не смог бы извернуться и соврать Бамбергу. Да он и сейчас не мог. Просто слепым котенком, пряча глаза, ткнулся в гладящую его щеку ладонь и, почуяв крепкий запах сигарет, подумал, что сопротивляться не стоит. Оба устали: один прятаться, другой — звонить и искать. Происходящее случается не впервые — Федоров и раньше был нестабилен в настроении, но сейчас только один из них знает истинную причину. У этой причины кривая ухмылка, и Слава тянет ее, смотря на оставленную фотографию в тот момент, когда Дима подхватывает Фёдорова и сажает его перед собой на стол, требовательно вжимаясь в сухие, будто мертвые губы. Мирон и правда не выглядит живым. Он — фарфоровая кукла со стеклянными глазами, которая изменила своему мастеру с подделкой и теперь не может себе этого простить. Хочется что-то почувствовать, ожить, вздохнуть полной грудью, и Федоров рвано откликается на поцелуи, обхватывая чернильными руками такую родную шею. И Дима позволяет сделать это, позволяет Мирону прижаться ближе и почувствовать его тепло, позволяет и подталкивает его окунуться в нахлынувшее чувство с головой. Что-то громко лязгает по столу, а затем падает на пол и, кажется, даже разбивается, но сейчас совершенно не до этого. Бамберг не медлит, ловко и настойчиво запускает собственные руки под футболку, оглаживая покрывающуюся мурашками кожу. Губы плавно сползают на шею, где впоследствии оставляют несколько особенно ярких отметин. Это негласная традиция, которую Дима соблюдает всегда, вне зависимости от того, хочет этого Мирон или нет. Выдохнув горячий воздух прямо в шею, мужчина поднимает взгляд на Мирона, и в его глазах он беспрепятственно может разглядеть грызущее «что-то», что не дает Мирону дышать и смотреть на него, не отводя взгляда. Кристально-голубая ограда помутнела, давая понять, что всё, что сейчас происходит, определённо доставляет Фёдорову. — Я так сильно тебя хочу… Не отталкивай меня, только не в этот раз… — тихий шепот, опаляющий ушную раковину, заставляет Мирона прикрыть глаза и судорожно втянуть воздух, которого почему-то в раз стало слишком мало. Мирон сдается, потому что не может противостоять Диме. Пусть раньше у Мирона и получалось игнорировать его, но сейчас, когда они, пройдя через многое, вновь воссоединились, Фёдоров чувствует еще большую зависимость, чем раньше. И от этого ему еще хуже. Теплые руки, блуждающие по телу, вызывают не только мурашки легкого возбуждения, но и чувство отвращения к себе. Хочется закрыться, чтобы Дима не видел его таким, чтобы не дарил ту нежность, которую Мирон не заслуживает. Но Хинтер просил не отталкивать, и его объятия — панацея, а потому Федоров льнет к нему и тянется руками к ремню. — Не останавливайся, — пряжка чужого ремня расстегнута, зубы знакомо сомкнулись на мочке уха, а ткань футболок почти синхронно ползет вверх. Потому что так нужно. Потому что так хотят они оба. Потому что только так Мирон может забыть. Бамберг не без благодарности прижимается губами к оголённому плечу, а затем, в пару ловких движений стаскивает с Фёдорова штаны, и те, тяжело падают около стола, куда впоследствии отправляются и другие предметы гардероба. Всё было привычно: Дима просил, а Мирон дозволял, и не было ничего, что помешало бы этой идиллии, по крайней мере, Дима считал именно так. Он брал Мирона так, как привык брать всегда, брал сильно, властно, настолько, что с первых толчков жид застонал слишком громко, развязно, грозясь выдать себя с потрохами. Настолько, что Бамбергу пришлось среагировать никак иначе, как прикрыть его рот собственной ладонью, стараясь хоть как-то приглушить такие приятные для слуха звуки. Эти стоны — единственное, что искренне сейчас. Это то, что помогает Мирону забыться в жарких объятиях Хинтера. Он разводит ноги шире, позволяя мужчине войти как можно глубже, и обхватывает ими бедра Димы, прижимая его ближе к себе. Фёдоров давится новой порцией удовольствия и цепляется зубами за кожу на заткнувшей его ладони, проводит по ее пальцам вертким языком. Хочется, чтобы все слышали эти стоны, чтобы все знали, что Мирон принадлежит Хинтеру и больше никому. И это желание обоюдно. Даже обоюднее вспыхнувшей страсти, от которой Фёдорова выгибает и он чувствует ожоги от прикосновений к себе. Чувство эйфории накатывает медленно и спонтанно, давая вдоволь насладиться всем протекающим процессом, а так же всеми вытекающими последствиями, которые обрамляли бледное тело хаотичными отметинами. Чувствуя скорую разрядку, Бамберг всё же убирает ладонь от рта жида, позволяя ему особенно громко простонать, изогнувшись дугой, и кончить, залив своей спермой живот и отчасти перепачкав стол. Всё это казалось сейчас таким мелким и незначительным, что Мирон не сразу сообразил, что ему помогают одеться и усаживают в кресло, в то самое, где получасом ранее он раздумывал о смысле собственной жизни. Тёплые губы прижимаются к виску, и тихий, довольный шепот опаляет ушную раковину. — Я рад, что всё в порядке… напиши мне, как освободишься, — а затем Бамберг ушёл, едва слышно закрыв за собой дверь. Казалось, всё стало, как прежде, только вот предчувствие неизбежного, накатившее со спины, заставило Мирона усомниться в собственных надеждах. Минутой позже по комнате пронёсся сигнал, оповещающий о новом сообщении. «В том же месте, в то же время»