Последняя ошибка

      Тучи над головой сгущались, наводя Мирона на мысль о том, что там, в отеле, он поступил совершенно правильно. Он поступил так, как должен был поступить тогда, в прошлый раз. Мысли об этом разносились в голове как раскаты грома, как приговор, как вердикт. Хотелось верить, что именно на этом вся эта паршивая история закончится, и им с Бамбергом наконец-то удастся зажить нормальной и полноценной жизнью, без лишних, то и дело фигурирующих, лиц, что только мешали Фёдорову дышать полной грудью. Сезон затяжных дождей подходил к своему кульминационному завершению, ведь ещё парочка дней, и в Питере будет хорошая погода. Одна лишь мысль об этом казалась ему невероятной и до одури приятной. Хотелось как можно скорее почувствовать тепло, исходящее от большого огненного шара. Ноги уже давно промокли, но Фёдоров даже не обращал на это внимания, он шел по мостовой, погруженный в собственные мысли и отрешенный от всего окружающего. Он видел перед собой Диму, Диму, которого обманывал, Диму, перед которым лукавил. Диму, которого любил. Именно любил, и никак иначе. Ведь чем ещё можно оправдать то, что каждая мысль о Бамберге отзывается в его сердце щемящей болью, смешанной с сотнями приятных воспоминаний. Хотелось просто стереть прошедшие дни из памяти, хотелось просто забыть и никогда больше не вспоминать эту историю, как страшный сон. Но реальность порой жестока. Это Мирон понял уже давно, но каждый раз убеждался в этом всё больше и больше. Мимо мчались машины, шли люди, увлечённые беседой, и лишь Мирон казался совсем лишним, отрешенным от окружающего мира высокой стеной из самобичевания. Фёдоров вернулся домой далеко заполночь. Тихо открыв дверь своими ключами, тот обнаружил, что Дима не спит: от этом свидетельствовал свет, что струился из полуприкрытой двери, ведущей в мастерскую. Мирон прошел мимо, прошел тихо, надеясь на то, что Бамбергу не взбредёт в голову выйти из комнаты в разгар создания картины. В этом Фёдоров не сомневался: Хинтер, рисовавший после двенадцати, автоматически превращался в совсем другого человека, погруженного и более отстранённого. Он лёг в постель, так и не дождавшись Димы, лёг почему-то на его сторону, что пахла особенно приятно. Этот запах напоминал ему о многом, начиная с далёкого десятого года, когда всё завертелось и закрутилось и вылилось в то, что они имеют. Тихая печаль, охватившая его с головой, в полголоса нашептывала что-то едва разборчивое, то, что Мирон никак не мог понять. Кажется, именно с этими мыслями Фёдоров погрузился в сон, так и не разжав край Диминого одеяла. Прекрасно осведомлённый о том, что Фёдоров дома, Дима не спешил идти к нему, он не спешил так же заканчивать свою работу, он вообще мало спешил в последнее время, попросту не видел смысла. Рваные, широкие мазки, что Бамберг оставлял на холсте, свидетельствовали, что тот находился в раздумьях по поводу всего, что происходило в последнее время. Дима чувствовал, что Миро, его Миро неумолимо отстраняется от него и в то же время пытается стать ближе. Но все его попытки остаются где-то там, позади, все они кажутся такими мелкими и незначительными, что отсутствие жида рядом вызывает у Димы чувство вселенской тоски, будто какую-то его часть попросту отняли, спрятав за семью замками. Встреча, что произошла накануне Фёдоровского прихода, до сих пор вертелась в его голове, не давая здраво соображать. Раздраженный напористыми ударами в дверь Бамберг даже не посмотрел в глазок, просто распахнул входную дверь настежь и перед ним предстал никто иной, как Гнойный. Тот выглядел довольным, почти ликующим, будто сорвал куш в самой отчаянной гонке за первое место. — Думаю, у нас с тобой намного больше общего, чем может показаться с первого взгляда, — начиная с первых слов, он держал интригу и напряжение, которое буквально пропитало весь воздух и всю атмосферу в округе, и Дима чувствовал, что то, что поведает ему Карелин, будет напрямую связанно с Мироном. С первых его слов хотелось смеяться в голос, хотелось просто закрыть глаза и аплодировать стоя, но Слава говорил уверенно, говорил так, будто всё им сказанное есть истинная и единственная верная информация из всех имеющихся, хотя, честно признаться, Бамберг совершенно не имел представления о том, что Карелин поведал ему «Чисто по секрету». И лишь когда он ушёл, к горлу подкатил ком. Во всё происходящее верилось с большим трудом, хотелось закрыть глаза и проснуться рядом с жидом в тёплой кровати. Но каждый раз, когда Дима закрывал глаза, пред ним разворачивалась картина, что вызывала отвращение и желание вычеркнуть свою мнимость. Лишь напоследок, перед самым уходом, Слава вскользь обронил: — Поверь, я докажу, что я прав, Мирон не так чист, как тебе кажется… — всё дальнейшее происходило с Бамбергом на автомате. Дима упорно отрицал всё, что сказал Слава, и то, что возникало в его сознании, отрицал хотя бы потому, что верил, что никакая сила не заставила бы Фёдорова пойти на подобное. Казалось, в один момент перед ним рухнул целый мир, попросту ушел из-под ног, отправляя его в свободное падение. Стрелка часов плавно переместилась на без пятнадцати четыре, и именно в этот момент Дима положил кисть и накинул на холст кусок тонкой ткани. Мирон уже давно спал, спал на его стороне, уткнувшись лицом в подушку, спал, но хмурил брови. Бамберг привычно лёг рядом, привычно придвинулся ближе и до последнего старался не верить в ту правду, что поведал ему Карелин. Мирон попросту не мог ему изменить. Не мог…