Вспомнить всё. Часть 2
26 июня 2017 г., 11:45
Чувство неизвестности сковывало его движения, действия, да и слова, в целом, тоже.
Каждый посторонний шорох побуждал оборачиваться, а форточка, что раз за разом, будто нарочно, открывалась, а с тем и поскрипывала, вгоняла мужчину в состояние апатии.
От ожидания хотелось выйти в окно, но Бамберг ждал. Ход часов эхом разносился по комнате, как бы напоминая мужчине, что скоро ему предстоит убедиться в том, в чём он убеждаться совершенно не хотел.
Сообщений от Мирона не приходило, он также не звонил и вообще не подавал признаков жизни. Такое затишье перед бурей Диме нравилось меньше всего.
Он с зубным скрежетом еще раз посмотрел на часы, перевел взгляд на хмурое небо за окном и, отчего-то поежившись, накинул куртку, выходя из квартиры.
Дима задержался на пару минут, задумавшись, и все же взял с собой пистолет, еще толком не решив, в кого именно хочет выстрелить.
Видимо, сегодня не просто питерская погода, а все вокруг было против Бамберга: мелкий, словно перемолотое пшено, дождь сыпал с раздражающей частотой и уверенностью, холодный ветер будто хотел пробрать мужчину до костей, пронизывая открытые участки кожи насквозь, и даже самые обычные сигареты, которые всегда помогали успокоиться, ломались и сминались в нервно сжимающихся руках, так и не загоревшись от недавно купленной зажигалки.
Троллейбус, метро, автобус — Хинтер, как мог, оттягивал момент прибытия в указанное место, отказавшись от такси. Уверенно, с силой наступал в лужи, идя по какой-то промзоне, но при этом надеялся, что адрес окажется пустышкой.
С силой дернув холодную ручку ржавого то ли ангара, то ли склада, он все еще хотел, чтобы дверь оказалась запертой. Но она с жалобным скрежетом поддалась и впустила мужчину внутрь помещения.
В лицо мгновенно ударил затхлый, застоявшийся воздух. Хотелось вернуться обратно, просто развернуться и выйти из плохо освещённого помещения, которое не внушало ничего хорошего, но с тем Бамберг шел вперёд. Кажется, уже не чувствуя собственных ног, которые вели его в сторону более освещённую.
Лишь спустя время до него стали доноситься голоса, что эхом отражались от стен непонятного сооружения. Верить в худшее хотелось меньше всего, и именно поэтому Дима зажмурил глаза, как перед прыжком в холодную воду. Холодной водой оказался Мирон, а если быть точнее, его до боли знакомый голос.
Мгновенно его память прокрутила сотни моментов того, когда Фёдоров говорил. Это был он: там, за поворотом стоял Мирон, его Мирон, что пришел по просьбе Карелина.
Живот свело, а к горлу подкатила тошнота. Всё, что сейчас происходило, совершенно не хотело укладываться в сознании мужчины.
— Ты тешишь себя пустыми надеждами… — вновь раздался из-за угла голос Мирона, явно обращённый к кому-то, пока невидимому для Бамберга.
Дима сделал еще пару шагов, завернув за угол, чтобы точно убедиться в реальности происходящего, но ботинки предательски громко шаркнули о неровный пол и привлекли чужое внимание.
Наверное, Мирон так же долго бы продолжал ухмыляться, разрушая план Карелина, если бы не обернулся на звук и увидел Диму. Его Диму. На лице которого нельзя было прочесть ничего — настолько эмоции были смешаны и противоречивы.
Позади Мирона на большую стену проецировались все те фото, которые он так тщательно пытался скрыть от Димы. И теперь уже ничего нельзя было изменить и исправить. Хинтер видел их, видел то, о чем ему так торжественно заявлял Карелин, который сидел на балках вверху этой стены и победоносно ухмылялся.
Его план сработал. Вновь созданный, трепетно и любовно хранимый союз летел в тартарары, а двое мужчин, не ожидавших увидеть друг друга здесь, не могли проронить ни слова.
Лицо Мирона исказилось, побледнело, он будто бы захотел исчезнуть, отчего стал ниже и худее, смотря на безмолвно стоящего Хинтера, в душе которого с новой силой давали корни боль, ревность и злость.
Этот яркий контраст между сжавшимся Федоровым, стоящим в паре метров, и тем, кто так знакомо закусывал губу на экране и прогибался от словно ощутимого здесь и сейчас удовольствия, был настолько заметен, что Дима сначала даже не смог поверить, что на фото Мирон.
Его Мирон.
То самое бритоголовое строптивое счастье, которое выдвигало чертовы теории, позировало ему в объятиях простыней и чарующего мая, кусалось в подвале берлинского дома и потом с болью прощалось с ним.
Тот Мирон, который совсем недавно прижимал его ближе, теперь казался совсем далеким и чужим.
Не было оправданий, слов. Лишь только голубые глаза до мурашек преданно смотрели в карие, и этот взгляд коробил сердце.
Вновь.
В то время как ухмыляющийся зритель в предвкушении листал слайды дальше, изобличая и в нетерпении покусывая искривленные в довольной ухмылке губы, и уже был уверен, что добился того, что теперь полюбившаяся игрушка будет с ним.
Дима взялся за голову, массируя виски и пытаясь вспомнить еще хоть что-то. Сердце вновь щемила та же колючая боль: видимо, она теперь будет следовать за ним с того самого момента на складе.
Обрывки воспоминаний были смутными, мрачными. Они крутились перед глазами, но собрать их в единую картинку никак не получалось. Переведя взгляд на покоившийся рядом пистолет, Бамберг потянулся к нему, но мелькнувшая в голове картинка заставила резко отдернуть руку и с расширившимися глазами осесть обратно на кровать.
Вновь звучат голоса, но они негромкие, размеренные. Хотя это не успокаивает. Тигры тоже издают гортанный, едва слышный рык, когда бросаются на добычу. К чему шуметь, если жертва и так уже практически поймана?
Но голоса полны едких фраз и, подобно тигриному рычанию, грозных интонаций. Карие глаза буравят обидой голубые, пока светлые лишь наблюдают с высоты и отражают в себе ухмылку их обладателя. Огнестрельное оружие будто плавит кожу, просится так же вступить в затянувшуюся игру.
Ненависть в душе Димы сжимает до боли его руки в кулаки и посылает шальные мысли об оружии в голову. Зрительный контакт непрерывен. Боль неизбежна. И Хинтер поддается, быстро выхватив из-за спины пистолет, и, не дав фигуре напротив даже шелохнуться, стреляет.
