В омут

      Страшные книги надёжно хранили свои страшные тайны. Тёплый летний ветер шевелил скопированные страницы зловещей книги, и каждый шорох заставлял Драко оборачиваться в страхе, что кто-то прознал про его занятие и сейчас его уже ждёт неминуемая расплата. Но каждый раз ужас оказывался напрасным, и он, облегчённо вздыхая, возвращался к книге, рассматривая в тусклом свете чуть кривые, будто бы изначально рукописные буквы.       Рядом на столе лежал нераспечатанный подарок отца. Когда-то, всего полгода назад, он бы с радостью кинулся разворачивать упаковку, чтобы насладиться дорогим подарком, ощущая на душе радость, наполненность, ощущение собственной важности. Когда-то любая дорогая вещь заставляла его поверить в удачу, позволяла насладиться своим положением, поблагодарить счастливую удачу. Но не сейчас. Если, не дай Мерлин, сейчас появится отец и увидит, чем он занят, то даже страшно представить, как он отреагирует на подобное поведение сына. Назовёт вором, грязным магглом?.. Но ведь он это делает в благих целях! Всё ради мамы. Всё ради счастья отца. Ради их семьи.       Но слово за словом продолжали оставаться загадками, смысл упорно ускальзывал прочь. В мудрёном тексте что-то говорилось о Древних, Иных или Проклятых, что вновь и вновь являлись в этот мир для его уничтожения и каждый раз бывали изгнаны за его пределы. Но зачем этим Иным был необходим конец света — ответ на этот вопрос книга не давала ответ, зато повествовала о способах вызвать в наш мир каждого из этих существ. Но зачем вызывать в мир тех, кто жаждет лишь тьмы и крови?       Драко перелистнул страницу. Книга пестрела заклинаниями призыва и формулами зелий, рунных заклятий и лунных фаз, необходимых для обрядов призыва. Слишком запутанно. Приходилось читать по диагонали, в надежде, что общий смысл от этого не потеряется. Так где же та самая глава про перемещение душ? Может быть, это не та книга? Но нет, он явственно помнил название, так испугавшее его тогда. Не может же это быть замещением памяти!       Голова гудела. Перед глазами всё потихоньку начинало плыть. Но он упорно вчитывался в скопированные строчки, пытаясь отыскать ответы. Но ничего из того, что ему было необходимо, не находилось. Иных можно было призвать потому, что они были вечными, их невозможно уничтожить, лишь обезвредить. Его душу вернули потому, что она была жива и находилась в другом теле. Для погибшего человека, если верить книге, шанса не было. Никакого.       Но этого не может быть! Для обычного человека может быть и не было шанса, но не для того, кто был наделён волшебными силами и жил в мире, состоящем из магии! Головная боль усиливалась, когда он свернул копии и, всё ещё сжимая их в руке, подошёл к зеркалу. Оттуда на него смотрело бледное лицо, изуродованное шрамом, с серыми тенями под глазами и тусклым взглядом серых глаз. А ведь когда-то на него из зеркала смотрело совсем другое лицо — лицо Эвы. Тело Эвы, в котором он находился, жило в маггловском мире, но оно знало многое. Он сжал пальцами виски. Было какое-то слово. Слово, что могло дать ему надежду, изменить его жизнь. Изменить. Опять.       Он опустился на кровать. Сейчас он немного полежит. И в голову обязательно придёт ответ. Надо лишь закрыть глаза, и…       В глаза ударили яркие лучи солнца. Кажется, забыл задёрнуть шторы. И раздеться. Ноги налились тяжестью из-за неснятой на ночь обуви. Шею сдавил галстук.       Некромантия!       Он сел. Слово вертелось на языке, отдавалось в голове, набатом звенело в ушах.       — Некромантия, — несмело прошептал он, поднимаясь на ноги, которые сами понесли его в соседнюю комнату, а рука сама стучала в дверную раму. — Некромантия…       Аромат роз вскружил голову, заставив в изумлении остановиться. Вся комната была заставлена вазами, наполненными цветами.       — Что? — спросила Сигюн, застыв с розой в руке. — Ох.       На нежные лепестки тяжёлой алой бусиной упала капля крови, пачкая белоснежный цветок.       — Что ты знаешь о некромантии? — спросил Драко, прислоняясь спиной к двери и не отрывая взгляда от запятнанной кровью розы в руках кузины.       — О некромантии? — переспросила Сигюн, сжимая ладонью лепестки. Пачкая их собственной кровью. — Немного. Это настолько запрещённые знания, что об этом тёмном искусстве забыли давно. Говорят, в Дурмстранге ходят слухи, что последним некромантом был Гриндевальд…       Лепестки, один за другим, отмеченные алыми пятнами, осыпали пол.       — Я слышал о нём. Он очень тёмный маг?       — Он устроил страшную войну, в которую вовлёк не только волшебников со всей Европы, но ещё и обычных магглов. Говорят, это был настоящий геноцид…       Он опустился вниз, дотрагиваясь до одного из лепестков. Поднял на неё взгляд.       — Говорят?       — Род Лофгрен поддерживал режим Гриндевальда, являлся одним из самых ярых его сторонников. Нильс тогда был ещё ребёнком, но он с благоговением вспоминает те времена и своего отца, что погиб за свои идеи. Я с детства слышала лишь восторги, возносимые этому волшебнику, но когда я начала изучать историю, общественная версия привела меня в ужас. Я не знала, чему верить.       — Но что с Гриндевальдом? Где он?       — В тюрьме. Вот такой вот бесславный конец великого человека.       Ещё одна неудача! Подумать только, современник, великий маг и некромант, и никакой возможности узнать от него правду, получить от него бесценные знания. Тяжесть нахлынула внезапно, не давая возможности вдохнуть, подняться, пойти навстречу солнцу, свету, теплу.       — Мне пора уезжать, — её спокойный голос прорезал его тьму. — Попрощаюсь с твоим отцом и его гостями.       Она стояла рядом, такая невозмутимая, отстранённая от всего. Мерлин, как бы он хотел быть таким же! Отбросить прочь все эти страхи, всю тяжесть, всю боль. Отдаться пустоте. Быть с ней единым. Парить над мирской суетой.       — Да, конечно, — он очень надеялся, что его улыбка была искренней. Впрочем, с его уродским шрамом… Вряд ли даже через десять лет это будет возможным. Одна лишь мама видела в этом отвратительном зрелище красоту. Лишь она одна.       Он пропустил её вперёд и последним взглядом окинул комнату. Из самой обычной, каких в этом доме было множество, благодаря Сигюн она превратилась в чудесное обиталище волшебной фэйри: благоухание цветов, наполненные пышными соцветиями роз изысканные вазы, усыпанный лепестками пол, а на устланной кровати осталось лежать позабытое шёлковое платье, поверх которого рассыпалось рядами жемчужное ожерелье. Драко закрыл за собой дверь. Скоро ничего этого не останется. Придут слуги — эльфы или Морин — и вся индивидуальность этой комнаты пропадёт.       Сигюн уже скрылась за поворотом, и он поспешил её догнать. Портреты, казалось, следили за ними со своих обиталищ, и их молчание ощущалось на коже зловещим гнётом. Может быть, они что-то знают о том, о чём им знать не следует?.. Не могли же они видеть то, чем он занимался ночью, то, что он читал?..       Драко резко остановился. Сигюн замерла возле одного из портретов, и на её лице, впервые за долгое время, возникла эмоция, отличная от спокойствия — волнение.       — Кто это? — спросила она, указывая рукой на портрет, с которого им надменно улыбался кудрявый черноволосый ребёнок.       Драко вспомнил и своё изумление от портрета, когда увидел его впервые.       — Это Альтаир Лестрейдж, мой кузен. Мама сказала, что его похитили после того, как тётю Беллатрикс пожизненно осудили за участие в оппозиции. И его так и не нашли. А портрет остался у нас.       Он думал, что Сигюн продолжит задавать вопросы, но она просто кивнула и пошла дальше. Он шёл следом за ней, размышляя о том, почему обычно надменный и капризный Альтаир впервые им улыбнулся, и вдруг остановился, вспоминая. Его будто окатили ледяной водой. Копия осталась в его комнате, и там её может увидеть кто угодно!       — Я… Мне надо идти!       Он бросился обратно, чувствуя, как бешено стучит в грудной клетке сердце, готовое выпрыгнуть наружу, как тяжелеет дыхание, как замедляют свой бег уставшие ноги. Но вот и дверь. Рванув её навстречу, ворвался внутрь и замер.       Посередине комнаты застыла проклятая девчонка Морин, рассматривая его с таким трудом сделанные копии.       — Положи на место! — приказал он, с трудом выравнивая дыхание и приваливаясь к косяку двери.       — Что это такое?       Он в два шага оказался рядом и резко вырвал копии из её рук.       — А тебе-то что? Что ты здесь вынюхиваешь? Шпионишь за мной?       — Н-нет… — в её глазах заплескался страх. — Простите, мистер Малфой… Я, наверное, пойду…       — Какого чёрта ты рылась в моих бумагах? — заорал он захлопнувшейся за девушкой двери. — Какого чёрта тебе от меня нужно?       Руки ходили ходуном, сердце пульсировало настолько сильно, что отдавалось в висках, не давая слышать свои собственные мысли. Что она успела прочитать? Понять? Расскажет ли об этом отцу? Нужно было срочно найти место, в котором можно спрятать эти опасные копии, потому что уничтожать их — не вариант, они ещё могут ему пригодиться, а второй раз лезть в кабинет отца и просить кого-нибудь скопировать столь опасную книгу — он больше не мог так рисковать. Кажется, Пэнси что-то говорила про подземелья Малфой-мэнора. Ему необходимо было их найти. Но сначала поговорить с отцом и выяснить, сообщила ли ему что-либо Морин об этом происшествии.       На глаза попалось собственное отражение. Проклятье! Отец даже разговаривать с ним не станет, пока он так выглядит. А ведь промедление может стоить ему всего! Грязная рубашка отлетела в сторону, под руку попалась новая чёрная. Теперь весь его гардероб состоит из чёрного, даже и не заметишь, что сменил одну рубашку на другую. Наскоро причесался. Теперь мантия. В один из карманов можно спрятать копии и, если он себя не выдаст и если Морин его уже не выдала, то отец ни о чём не узнает.       Отец и его гости обнаружились в зелёной гостиной. Кузины нигде не было. Неужели она уже уехала?       — А где Сигюн, отец? — спросил он после вежливого приветствия всех присутствующих.       — Уже уехала. Странно, что ты оставил свою гостью в одиночестве, Драко.       Но у него было важное дело, от которого зависела его жизнь, как бы глупо не звучала эта мысль. Книга — его будущее. Он встретил взгляд отца, выискивая в нём намёк на его осведомлённость, но Люциус лишь поднял бровь и вернулся к беседе с Джулией. Драко выдохнул. Если бы Морин обо всём рассказала отцу, он не был бы так спокоен. Он был бы убийственно спокоен, но сейчас на лице Люциуса Малфоя он видел лишь вежливый интерес, но не больше.       Морин он нашёл в комнате, где ночевала кузина. Эти покои уже были убраны, превращены в пустующие безликие пространства мэнора, лишь вазы с цветами напоминали о той, кто наполняла всё здесь своей особенной атмосферой. Мама тоже умела наполнять всё вокруг своей любовью и красотой, маме Сигюн бы понравилась, он был в этом уверен. А теперь здесь находилась эта девчонка, пытающаяся занять не своё место! А может быть, это она…       — Это ты убила мою маму? — прошипел он, смыкая руки на тонкой шее с пульсирующей синей венкой. — Ты?       Не отпускал, пока из её горла не начали раздаваться слабые хрипы. Неохотно, через силу, ослабил захват, и девушка мешком опала на пол, к его ногам.       — Что… Что…       — Говори!       Она прижала ладони к горлу, на щеках блестели влажные дорожки.       — Нет! Клянусь, мистер Малфой, нет! Я не трогала леди Малфой, не трогала!       Её всхлипы перешли в рыдания, а Драко вдруг охватило чувство брезгливости. Как его отец мог спутаться с подобным существом, жалким, ничтожным, да ещё и служанкой! Как это отвратительно!       Пнул тело носком правой туфли. Протереть бы после этого обувь!       — Что ты видела?       — Что?..       — Ты держала мои бумаги. Что ты успела прочитать?       Она обхватила себя руками, пытаясь унять сотрясающие её рыдания.       — Ничего! Ничего, мистер Малфой! Прошу, оставьте меня, прошу! Я ничего вам не сделала! Я просто хотела переложить их на стол, потом увидела какие-то чертежи, а потом пришли вы! Я ничего плохого не сделала, правда!       Он отвернулся.       — Ты отвратительна, Морин. Ты так боишься моего шрама, но в душе ты куда уродливее меня.       Возвращаться к людям не хотелось, поэтому он закрылся у себя в покоях и достал одно из платьев матери, что он забрал себе. Он знал, что идти в её покои бессмысленно, они тоже стали обезличенными, пустыми, потерявшими жизнь. Но мама была с ним — в этом платье, в паре волосков на расчёске, в аромате духов — том немногом, что он смог забрать себе и спрятать от остального мира.       Драко провёл бы так всё время, если бы не надо было спускаться к ужину. Ужин с отцом он ещё мог пропустить, но вот званый ужин — этого Люциус бы ему не простил. После того, что случилось с мамой — вступать в конфронтацию и что-то доказывать единственному родному человеку было самым глупым на свете поступком. Глупым и детским. Отец уважает его право на горе и страдания в одиночестве, а он сам в ответ уважает право Люциуса вести себя в соответствии с этикетом и традициями.       Переодевшись и выйдя в коридор, на мгновение Драко замер. Ему показалось, что дальше по коридору проплыл чёрный туман. Секунду, и сгусток тьмы исчез за поворотом.       — Мне ведь не надо туда идти, — прошептал Драко, отступая назад и утыкаясь спиной в стену. — Мне просто померещилось, я не видел ничего ужасного.       — Что это тебе померещилось, милок? — резкий скрипучий голос заставил его вздрогнуть.       Из-за угла, куда уплыл чёрный сгусток непроницаемого зловещего тумана, вышла укутанная в чёрные покрывала фигура, позвякивая развешенными по одежде амулетами, постукивая при каждом шаге ожерельем из крохотных черепов непонятных животных, что свешивалось с её длинной бледной шеи.       — Кто вы?       — Эсмеральда, дитя. А ты — Драко Малфой… Я слышала о тебе, мальчик. Как и о твоей незавидной судьбе.       — О моей незавидной судьбе? О чём вы говорите? Откуда вы здесь взялись?       Не успев понять, как это произошло, Драко вздрогнул, когда его рука очутилась в цепких ладонях Эсмеральды. Холодные, костлявые её руки казались руками самой смерти, явившейся за ним с того света. Даже длинные острые ногти женщины были чёрного похоронного цвета, будто бы предвещая скорую и ужасную гибель. Драко попытался вырваться, но Эсмеральда оказалась сильной, её крепкие пальцы сжали его руку ещё сильнее, почти до синяков.       — Вижу… — прохрипела она потусторонним голосом, и черепа её ожерелья согласно застучали, будто кивая. — Вижу многое…       — Что? — слова вырвались у него против своей воли.       — О-о, лучше тебе не знать, дитя. Вижу такие ужасные вещи, что страх наполняет моё тело и мою душу, мой язык не желает меня слушаться и произносить слова, подобные сим…       Мурашки пробежали по коже, поднимая каждую волосинку, неизвестно откуда взявшийся холод, подобный дыханию ледяного великана, сковал тело, а непередаваемый ужас сомкнул губы.       — Но я скажу тебе, дитя, — продолжала Эсмеральда. — Твоя душа жаждет услышать мои слова, и мои речи утолят твою иссушающую нестерпимую жажду. Так слушай же! Слушай, дитя. Грядут события, после которых мир не будет прежним. Вернулся первый позабытый, но не он будет тем, кто изменит всё. Вернётся второй позабытый, но и не он будет тем, кто изменит всё. Вернутся другие, позабытые, те, чьи дела давно уже подёрнуты пылью небытия, и только тогда мир содрогнётся.       Длинные чёрные ногти впились в кожу его ладони и, казалось, желали впиться глубже, так, чтобы капли алой крови забрызгали бледную кожу, оставили невидимые следы на чёрной одежде, остались расцветающими бутонами страха на душе.       — Слушай, дитя! Вернётся утерянное, обретётся нежданное. Дочь земли протянет тебе руку, голубица мира откажется от твоей руки, приняв другую, твою лишь наполовину. Наследница прошлого встретит пробудившегося и передаст ему то, за чем тот вернулся. Вестница будущего вернётся и примет в свои объятия того, чьё тело принадлежит ей, чья душа была её душой, и пробудит то, что не принадлежит ни ей, ни этому миру. Раб зелёного пламени призовёт брата, и с него начнётся пришествие. За братом придут две девы, и прошлое станет настоящим, а будущее — страшным сном.       Происходящее всё больше напоминало ночной кошмар, и Драко отшатнулся от безумной предсказательницы. В том, что женщина безумна, он с каждым мгновением уверялся всё сильнее — её слова имели между собой такую же связь, как и вещания профессора Трелони на уроках.       — Стой. Синий знак… Он будет предвестником моих слов.       А ведь прорицания — интереснейший предмет, одна из сильнейших наук, способная многое изменить, но почему-то притягивающая лишь бесталанных безумцев, не способных ни на что. Сердце наполнилось грустью.       — Простите, уважаемая Эсмеральда, мне нужно идти. Рад был нашему знакомству.       Если он опоздает, отец его убьёт! Нет, не убьёт, конечно… Но что может быть хуже презрения на лице Люциуса Малфоя? Как он мог так надолго задержаться с этой сумасшедшей? Драко ускорил шаг, уверяя себя, что спешит не потому, что слова Эсмеральды надёжно засели в его мыслях и он пытается от них скрыться и раствориться в разговорах званого вечера. И всё-таки, что эта странная женщина делает в его доме?       Он всё-таки опоздал.       — Простите, но мне встретилась одна дама. Очень… Очень необычная, — неловко проговорил он, занимая своё место.       Сидящий рядом Эриус спрятал за рукой с бокалом ухмылку, но не слова:       — Страхолюдная чёрная карга?       Драко кивнул. Слова о внешности каждый раз задевали его, словно он первый раз видел себя в зеркале. Он бы со своим шрамом никогда не посмел обвинить другого человека в некрасивости.       — Эриус, ты сам не красавчик будешь, — рассмеялась Джулия и посмотрела на Драко. — Надеюсь, Эсмеральда тебя не напугала. Она — моя личная прорицательница.       Покосившись на отца, Драко увидел в его взгляде снисходительную усмешку, но на губах его читалась лишь вежливая улыбка. Эриус вновь ухмыльнулся.       — Джулия, ты не находишь, что узнавать о правильности каждого своего шага, вплоть до выбора цвета платья, у какой-то бабы из трущоб — это, мягко говоря, чересчур?       — У всех свои маленькие экстравагантности, — мило улыбнулась Джулия. — Люциус, друг мой, поддержи же меня!       — Эриус, спорить с дамой невежливо.       — Ну вот. Благодарю, mon ami.       — Им бесполезно что-то доказывать… — хмыкнул Эриус. — Драко, забудь об Эсмеральде. Она, несомненно, пугающая, но совершенно безобидная. Бояться стоит оборотней или волколаков. Вот твари так твари! Надо иметь недюжинную отвагу, чтобы сразиться с целой стаей и выйти из этой битвы победителем. Вот этот шрам, — он коснулся лба, — он напоминает мне об этой битве… а вернее, о побоище…       У Эриуса множество шрамов, и каждый из них отмечен славной героической историей, а вот его единственный шрам напоминает Драко о смерти и подавляющем всё на свете страхе. Наверное, Джулия считает и его уродом. Единственная, кто видела его красоту — мама. Драко сжал ладонью край мантии, почувствовав под рукой пергамент.       Он всё исправит.