The Scorpion

Три года назад ему пришлось забыть слово 'выходной' - дни в неделе оказались полностью разделены между 'Скорпионом', доскональным штудированием материалов по делу отца и поездками в тюрьму. Где-то среди всего этого хаоса порой находится время для еды и сна, но его количество настолько мизерное, что, возможно, оно существует лишь в воображении Эвена. Он ест мало. Каждый раз, когда Найшейм покупает себе еду, острое чувство вины начинает колоть в груди, где-то в самих лёгких и Эвен сразу представляет, как потраченные на его желания деньги могли бы пойти на пользу отцу. На оплату счетов. На что-то, что полезнее и важнее состояния Эвена. На работе его кормят, Крис ведь заботится о своём персонале, который приносит каждый вечер целую клетку, заваленную деньгами. Но в остальное время Найшейм вынужден выживать самостоятельно. И, знаете, у него получилось приспособиться к такой жизни. Он умеет адаптироваться даже лучше, чем танцевать. Тщательно пережёвывая купленный на автобусной остановке безвкусный бутерброд с сыром и колбасой, Эвен следует маршруту, который за три года отпечатался в его голове. Большой, обклеенный рекламой автобус, три большие кочки на дороге, шесть поворотов влево, двенадцать вправо, но в основном прямо, мимо жилых районов и торговых центров. Весь путь, до конечной остановки. Иногда удача улыбается Эвену и он успевает урвать один час тревожной дрёмы. Но сейчас ему не до сна. Горло словно кто-то сверлит изнутри, а лёгкие трескаются и лопаются от слишком тяжёлого дыхания, сопровождающегося сильным сухим кашлем. Найшейм просто проснулся утром и почувствовал жар под своей кожей. Он не знает, где подхватил простуду, а знает лишь то, что в список его проблем добавилась ещё одна. Если в этом списке ещё есть хотя бы немного места. Транспорт останавливается, слегка покачнувшись в левую сторону - за окном виднеется каменная стена с колючей проволокой наверху. В автобусе остаются лишь те люди, родные и друзья которых заперты в пределах этих стен. Эвен видит знакомые лица с неизменными печально-тревожными выражениями, видит свою боль в чужих глазах. Никто и ни с кем не здоровается. Они лишь молча делят это несчастье между собой, обсуждают, как тяжело им теперь живётся, не произнося ни слова. Добрая дюжина человек оказались оторванными от своих семей, и в воздухе висит некая вина за то, что ни один из них не сумел удержать самое дорогое. И теперь каждый за это расплачивается. Слезами. Депрессией. Изнурительной работой стриптизёром. Сто восемьдесят один шаг до главного входа. Несчастная толпа проходит их гуськом по засыпанной хрустящим под подошвами ботинок гравием узенькой дорожке. Эвен замыкает эту жалкую процессию, борясь с желанием развернуться, убежать обратно домой и уснуть для того, чтобы утром снова проснуться в том мире, где у него было всё. Мире, который он возглавлял. До того, как всё исчезло. До того, как его мечта превратилась в пепел. Высокая серая дверь, за которой их ждёт тщательный досмотр. Найшейм думает, что вполне мог бы помочь своему отцу сбежать из этого места. Он уже изучил все входы, выходы, правила и режимы. Он думает это каждый раз, когда приходит. Мысль пулей пронзает его мозг и тут же вылетает, испачканная кровью, приземляется под ноги и теряет гильзу. -Проходите, - твёрдый мужской голос. Как камень. Бездушный. -Спасибо, - жалкий писк. Неуверенный. Это место отбирает всю уверенность. Толкает широкую дверь, ведущую в просторную комнату, садится за самый центральный столик. Отца приведут минуты через три. Их Эвен тратит на то, чтобы перевести дыхание и оставить ногтем почти незаметную царапину на лакированной поверхности стола. Он старается успокоить себя тем, что в Норвегии далеко не самые плохие тюрьмы, что с отцом обращаются намного лучше, чем могли бы. Но отчего-то это не работает. Не важно, хорошо ему там или нет, Найшейм всё равно скучает. Ему всё равно слишком одиноко. И он не прекратит попытки вернуть себе частичку той жизни, которой жил раньше. Раздаётся громкий скрип петель открывающейся двери. Окружающие всегда поражались сильному сходству Эвена и его отца. Одинаковые большие голубые глаза, пухлые губы, мягкие пшеничные волосы и улыбка, одна на двоих. Эвен смотрел на постаревшую версию себя и отчаянно хотел привести её обратно домой. Словно маленький ребёнок, которому так необходимо родительское внимание. -Привет, пап, - улыбается он. -Эвен! - восклицает мистер Найшейм так, словно ожидал увидеть кого-то ещё. Некая тень падает на его голубые глаза, заставляя Эвена напрячься изнутри. -Что-то случилось? - осторожный вопрос. -Это не важно, - отмахивается отец, слабо улыбаясь, - Лучше расскажи, как у тебя дела. Эвен пожимает плечами, силясь вспомнить хоть какие-то новости о своей скучной жизни. -Мне в клубе дали пару, представляешь? - смеётся он, - Как будто я один не справлялся. Танцевать вообще не умеет, - раздражение сквозит из каждой сказанной фразы. -Правда? - поднимать брови-ещё одна семейная черта, - и кто это? Секунда молчания, чтобы подавить поднимающуюся снизу живота агрессию. -Его зовут Исак, - Эвен закатывает глаза, - он слишком молодой и слишком худощавый. Двигается, как дерево, не знаю, зачем вообще его наняли. Мистер Найшейм молчит и пристально смотрит на сына с лёгкой ухмылкой на лице. -Не смотри на меня так, - возмущается Эвен, - я столько работал не для того, чтобы ко мне приставляли какого-то партнёра. Отец лишь пожимает плечами. -Уверен, ему нужна эта работа не меньше, чем тебе. -Ему нужна совесть и умение танцевать, - Эвен скрещивает руки на груди, снова чувствуя себя ребёнком. Мистер Найшейм заливисто смеётся в ответ. Но даже смех не способен скрыть печаль на его лице. -Может расскажешь, что у тебя случилось? - простуда вдруг напоминает о себе, и Эвен заканчивает вопрос сухим кашлем. -Ты заболел? - встревоженно спрашивает отец. -Не переводи тему. -Ладно, - глубокий вздох, - у меня не самые хорошие новости касательно дела, - осторожно начинает он, - мой брат...он натворил делов. -Что случилось? - нетерпение в голосе спрятать не удаётся. -Это не доказано. Но кажется, он кого-то... - мистер Найшейм три секунды собирается с мыслями, - убил. Это слово. Точно стрела. Удар молотком по и без того ноющим лёгким. Эвен не может вздохнуть, потому что тонет в какой-то чёрной густой массе, словно в зыбучих песках. Убил. Отнял жизнь. Человек, воспитавший, вырастивший, построивший его, Эвена, личность. -Это не доказано, - слова не долетают до его слуха. -Это как-то связано с тобой? - голос звенит и срывается, - связано с твоим обвинением? Отец беспомощно кивает. Его голова безвольно виснет, как у тряпичной куклы. -И это тоже повесят на тебя, да? - ответ известен ему заранее. Эвен не помнит, как закончилась эта встреча, как он вышел за дверь, как выбрался на улицу. Залог увеличат, это факт. Три года работы коту под хвост. Найшейм очнулся от оцепенения, когда пнул большой булыжник на своём пути и звенящая боль разлилась по его костям. Зря. Всё было зря. Карточный домик его надежды рассыпается с каждым дуновением ветра. За своими мыслями Эвен не заметил, как прошёл мимо автобусной остановки. Теперь находится в окружении низких каменных строений. Они построены квадратом, словно ограждающим маленькую детскую площадку от внешнего мира. Хотя, назвать этот закуток земли 'детской площадкой' просто не поворачивался язык. Найшейм знал, что она принадлежит старому полузаброшенному детскому дому и что за ней никто и не думает ухаживать. Вперив взгляд в землю и погрузившись в спасительное забвение своих мыслей, Эвен медленно бредёт по забытой Богом территории. На площадке, как ни странно, есть люди, и много. Маленькие дети, дети постарше, взрослые, что кричат о послушании. Лавина звуков обрушивается на Найшейма. Давит на мозг. Он чихает от избытка пыли. -Будьте здоровы, - слышится чей-то тоненький голосок. Эвен оборачивается, чтобы встретиться взглядом со взглядом детских карих глаз. Ребёнку не больше семи, он худощавый и бледный. Искренняя улыбка озаряет его лицо. -Спасибо, - бормочет Найшейм, и мальчик, коротко кивнув, убегает вперёд. Эвен смотрит ему вслед, думая о том, как бы ему хотелось вернуться в тот возраст. Быть таким же счастливым и наивным. Мальчика поднимают чьи-то тонкие руки и крепко его обнимают. Эвена захлёстывает лёгкая паника, когда он видит, что тонкие руки принадлежат не кому иному, как Исаку. Спрятавшись в тени деревьев, Найшейм стыдливо наблюдает за чужим мирком. Исак усаживает ребёнка на скамейку, заботливо накрывая его пледом. Кем этот мальчик приходится Вальтерсену? Братом? Сыном? От последней мысли хотелось смеяться. Ребёнок подаёт Исаку большую тонкую книгу с белой обложкой и нетерпеливо прижимается к нему. Вальтерсен читает мальчику сказку, обняв того одной рукой. Они вместе над чем-то смеются, затем ребёнок сильно и долго кашляет. Эвену кажется, что ещё немного, и мальчика просто разорвёт на части. Исак с тревогой зовёт какую-то высокую темноволосую женщину и что-то ей протягивает. Деньги? Женщина кивает и вытаскивает из своей большой белой сумки какой-то предмет, который Исак в свою очередь, прикладывает к лицу мальчика и тот вдруг перестаёт кашлять. Эвен предполагает, что это ингалятор, что используют при астме. 'Ему нужна эта работа не меньше, чем тебе.' В этом и причина? Исак зарабатывает деньги на лекарства ребёнку? Найшейм чувствует себя так, словно увидел нечто, не предназначенное для его глаз. Он уходит, оставляя Исака и (его брата?) за спиной. Слёзы обжигают его глаза и щёки. Эвен хочет так же. Хочет свою семью. Хочет чувствовать то, что чувствуют эти двое. Связь, счастье, уют. Одиночество прожигает грудную клетку. Винá подкатывает к горлу. Возможно, он слишком груб с Исаком, возможно, возможно, он эгоист. Но при этом Эвен сам ничего не получил. Ни отца, ни признания, ни счастливого будущего. Найшейм смахивает слезу, и она смешивается с ветром. Ещё и эта чёртова простуда. Деревья шелестом сопровождают Эвена. Единственный его союзник помимо одиночества.