The Scorpion

Идеальный механизм всё же дал сбой. Тело Эвена - машина, крепость, инструмент - подорвано, захвачено, расстроено сильной простудой. Каждая клеточка заполнена жаром и слабостью, в голове разрастается большое грозовое облако, в носу щиплет, глаза слипаются, горло нещадно першит и царапает, а в ушах звенит собственное тяжёлое дыхание. Найшейм словно надел беруши и теперь все звуки для него приглушены. Он бледен. Эвен с головы до ног состоит из слабости, но ему плевать на это, он продолжает танцевать вокруг шеста, надеясь лишь, что широкая маска и провокационные движения скроют простуженное состояние. Подумаешь, заболел. Сам виноват. Зато он может в любой момент вернуться домой, в отличие от отца. Жар, кипящий в венах смешивается со злостью и досадой. Мозг отказывается принять тот факт, что человек, воспитавший его, мог просто так взять и испортить ему всю жизнь. Уничтожить, растоптать и плюнуть. Стать самым близким только, чтобы прямо в грудь вогнать нож по самую рукоять. Возбудиться не получается, а об оргазме и речи быть не может. Но Найшейм профессионал, он знает, как сделать шоу зрелищным, не имея коронного номера в запасе. Сексуальность не обязательно должна быть вульгарной, её можно показать красиво, без излишней пошлости. И Эвен делает это. Кружась на пилоне, всем телом выписывая красивые пируэты в воздухе. Из одежды на нём лишь бабочка и чёрные кожаные плавки. В глазах - пелена, в лёгких застрял кашель, в голове - туман. На коже отбивает ритм лёгкая дрожь, Найшейм приказывает себе подавить её. Хоть большинство этих пьяных извращенцев вряд ли заметят его недуг, Эвен должен отработать этот номер идеально. Не для себя - но для своей семьи, для того, кто заслуживает свободы и счастливой жизни больше, чем кто-либо, больше, чем сам Эвен. Голова начинает кружиться всё сильнее и сильнее, вместе с телом, ослабленным, подкошенным. Каждая косточка ноет, каждая мышца сокращается из последних сил. Усталость булыжником давит на плечи, веки - чистый свинец, их тянет вниз. Найшейма тянет вниз. Ещё никогда ночь не казалась ему такой длинной. Такой бесконечной. И такой, чёрт подери, неприбыльной - купюры едва покрывали треть пола его клетки. Движения совершались на автомате, но без всякой отдачи. Нет, это не дело. Как только звучат последние аккорды, Эвен кланяется публике. Публике. Это стадо озабоченных баранов не достойно так называться. Он кланяется сборищу онанистов и нимфоманов, прежде чем подать сигнал ассистенту. 'Забери меня отсюда'. *** Он не доходит - доползает до гримёрной и обессилено падает на диван. Тридцать минут. Эвен танцевал всего каких полчаса, а уже не чувствует собственной кожи. Так нельзя; так непрофессионально, неправильно. С какого перепугу он вдруг начал слушать своё самочувствие? Какое право он имеет так нагло прерывать номера только потому, что здоровье сегодня чуть хуже обычного. Чуть хуже... Лампочка на потолке расплывается, словно она лишь отражение в воде. Чёткие границы стираются, остаётся яркое пятно на ослепительно белом фоне. Сознание погружается в холодные туманные воды, Эвен может почувствовать волны, бьющие по его лицу, кажется, можно зачерпнуть немного в ладонь, и она вся вытечет сквозь пальцы. Нужно немного отдохнуть. И снова вернуться на сцену. Он в норме. Сознание - мячик, исчезающий в чёрной яме. Ледяная вода поглощает его. В норме... *** Зеркала искажают. Исак не может избавиться от ощущения некой неправильности. Что-то в его движениях не вписывается в общую картину танца; свобода, которую он должен чувствовать, ускользает от него, сменяется скованностью. Вальтерсен словно не должен здесь находиться, не должен танцевать столь смелые номера, не должен добывать деньги таким образом. Рушить чужие жизни. Прошлой ночью звёзды с упрёком смотрели с небес на Исака, стоявшего в переулке и ждавшего своего 'клиента' - молодого парня с грубым прокуренным голосом. Тот опоздал на сорок три минуты, явился подвыпившим и пошатывался из стороны в сторону. У него была печаль во взгляде, голосе и каждом движении. Но парень купил приличное количество героина и отдал за него приличную сумму денег. Наличными. Пачкой. Его руки с украшенными перстнями пальцами, слегка дрожали и тряслись. Казалось, он вот-вот заплачет. Исак представил, как паренёк выпил перед этой встречей для храбрости пару рюмок, походил кругами по гостиной, выпил ещё немного и, тяжело вдохнув, вышел за дверь. По дороге купил (а может, захватил из дома) ещё бутылку и испил её всю до последней капли. Потому что не мог смириться с тем, что собирается сделать с собой. А Исак, как последний эгоист смотрел на пачку денег в руках и перед глазами то и дело возникало счастливое бледное лицо Матса. И не мог сделать выбор. Сомнения терзали его изнутри, рвали напополам холодными цепкими пальцами. И парень ушёл до того, как Вальтерсен сумел сказать хоть слово. Но Исак знает - в глубине души знает - он не хотел ничего говорить. Музыка прерывается резким нажатием кнопки 'стоп'. Исак вылетает из большого тренировочного зала, не имея ни малейшего желания оставаться там ещё хотя бы на пару минут. В зеркале вместо себя он видел движения того парня, купившего героин. Он дрожал. Подошвы спортивных ботинок поскрипывают о светлый линолеум. Вальтерсен несётся по коридору, не зная точно, куда направляется. Просто подчиняясь этому проклятому месту. И где-то посреди беспрерывного бега и тяжёлого дыхания, Исак замечает нечто, заставившее его остановиться. Дверь в гримёрную Эвена раскрыта нараспашку. Обычно Найшейм плотно запирает её, тем самым изолируя от людей своё личное пространство. И Вальтерсен мог бы не заметить эту маленькую странность и пройти мимо. Но то ли ему так сильно требовалось отвлечение, то ли простое любопытство взяло над ним вверх, так или иначе, Исак осторожно заглянул в комнату. Чтобы обнаружить бледного как смерть Эвена, наполовину съехавшего с кровати на пол. -Эй! - сердце стучит где-то в горле, пока Исак подбегает к Найшейму, - Эвен, ты в порядке? Лежит, словно мёртвый. Его выдаёт лишь тяжело вздымающаяся грудь. -Да, - голос хриплый и простуженный, - я сейчас пойду обратно на сцену... Эвен говорил, прерываясь и растягивая слова. Короткое предложение отняло все оставшиеся силы. Исак подносит руку ко лбу Найшейма. Кожа под ладонью словно раскалённые угли. -Издеваешься? У тебя жар! - возмущённо кричит Вальтерсен, - на лбу можно яичницу жарить. Он помогает Эвену подняться на ноги. Тот лишь безвольно виснет у него на руках. -Тебе нужно домой. Далеко живёшь? -Два квартала, - тяжело выдыхает Эвен. -Поймаем такси, - произносит Исак, маленькими шажками продвигаясь к двери, неся Найшейма на своих плечах. *** В маленьком транспорте тесно и душно, кондиционер жалобно урчит, ветер за окном тёплый и слабый, Исак молится всем богам на быструю дорогу без пробок. Небеса давно перестали слушать его просьбы, но молитвы Вальтерсен произносит не для себя. Для Эвена. Дорога слишком длинная для двух кварталов, пейзаж за окном не проносится - проползает. Медленно, неспешно. -Остановите у аптеки, - просит Исак. Таксист коротко кивает и заворачивает к парковке у небольшого белого здания с зелёным крестом на двери. -Я скоро вернусь, - Вальтерсен чуть ли не на ходу выбегает из машины. Голова Эвена раскалывается на две половинки, прямо под кожей расползается огонь, горло болит так, словно в него воткнули нож. По венам течёт слабость. А ещё вина. Найшейм понимает, что по крайней мере неделю не сможет вернуться на работу, не сможет отработать свободу единственному человеку, являющемуся для него семьёй. Или тем, что от неё осталось. Он не видит, как Исак возвращается обратно в автомобиль, но остро чувствует, когда транспорт двигается с места. Ощущает костями каждую кочку, что ведёт к его дому. Кашель разрывает лёгкие, Эвену кажется, что он задыхается. Вот сейчас. Он просто перестанет дышать, кислород перестанет поступать в его тело, он умрёт прямо здесь, не добившись ни одной цели, что ставил перед собой, разрушив всю свою жизнь до основания своими собственными руками, своим неведением, своей наивностью. Машина дёргается и Вальтерсен расплачивается с водителем, но Эвен не видит этого за закрытыми вéками, не замечает, когда чьи-то руки практически доносят его до квартиры. Он не чувствует ничего. Кроме лёгкой дрожи и желания вырваться из бесполезного больного тела. *** Дежавю. Найшейм полностью обессиленный, бледный, беспомощный, и Исак видел это тысячу раз. Видел взгляд покрасневших глаз, знал, какие лекарства нужны и какими дозами их необходимо принимать, чтобы сбить температуру, облегчить симптомы, дать возможность провалиться в глубокий крепкий сон и позволить организму самому бороться с инфекцией. Он проходил через всё это раз за разом, он знает алгоритм, выучил его путём проб и ошибок. -Выпей это, - горькая жидкость медленно стекает по горлу и приводит Эвена в чувства. Теперь он видит, что находится в своей комнате, Исак протягивает ему градусник, прежде чем сесть на край кровати и открыть маленький бутылёк. Он натирает грудь Эвена чем-то сильно пахнущим и немного жгучим. От его тёплых ладоней дрожь слегка успокаивается. -Исак, - горло всё ещё саднит, - ты не обязан. Иди домой. Брось меня, как все остальные. Словно чёртов мусор. -Пока тебе не станет лучше, я никуда не уйду, - произносит Вальтерсен. Эта фраза такая знакомая. Первый раз сказал её Мадсу, когда у того сильно поднялась температура. Мальчика трясло, он сильно кашлял и умолял Исака остаться. В ту ночь он не спал. -Это всего лишь простуда, - бубнит Эвен, чувствуя, как лёгкая дрёма касается его глаз. -Это было бы всего лишь простудой если бы ты начал лечиться раньше, - парирует Исак, забирая градусник у Найшейма, - или хотя бы не выходил на работу. Жаропонижающее начало действовать. Вальтерсен чувствует облегчение, но не признаётся в этом даже себе. -Ты не должен. Иди, танцуй, у тебя есть дополнительная смена, - веки наливаются свинцом, всё тело будто бы проваливается в пропасть. И он вдруг ощущает пальцы Исака в своих волосах. Они нежно перебирают прядки, поглаживают лоб, опускаются на щёки, ласково, почти любя. Это так...успокаивает. Умиротворяет. Волны превращаются в размеренную водную гладь. -Я же не идиот, - шепчет Исак, и в его голосе слышится улыбка. Эвен хочет спросить про того мальчика в парке, но не успевает - сон забирает его раньше. Поэтому несказанный вопрос крутится в голове, словно детская карусель - кто это был? Ты вспомнил о нём? Ты делаешь это для него? Или для меня? Ты не заботишься обо мне? Правда? Я тебе не нужен? Не нужен. Никому не нужен.