The Scorpion

Мир большой, правда? Огромный, безграничный, бесконечный, бескрайний, да? Настолько, что самый большой океан кажется лужей, оттуда, сверху. Правда? Правда? Тогда почему, почему одному человеку не находится в нём места? В таком, чёрт возьми, гигантском мире? Если все мы - лишь пылинки, какого чёрта, одной из них нельзя просто-напросто приземлиться? Спокойно пролежать в своём уютном углу, не зная бед, радости, не зная ничего, кроме спокойствия? Исак так сильно об этом мечтает. Мечтает приземлиться. Его кожа покрыта ожогами, что оставил Эвен. Ожогами и поцелуями. Они не разговаривают. Прошёл месяц. Месяц без низкого голоса с хрипотцой, без голубых глаз, без сильных рук, без...всего. Исак не знает, как, но они ни разу не сталкивались в 'Скорпионе'. Возможно, это потому что Вальтерсен сознательно пропускал его выступления. Потому что вина в его груди, сбившееся дыхание не позволяют ему, Исаку, показываться Эвену на глаза. Это больно до дрожи, до сломанных костей, до порванной кожи, Исак скучает так безумно, так сильно, что, закусывая губу, он замечает кровь на своих зубах. Он будто одержимый, ему нужен экзорцист, ему нужен...Эвен. Исак не дышал целый месяц. Превратился в пылинку, летящую, но не ударяющуюся о землю. Но потом... потом он повис в воздухе. Он никогда ни о чём не просил эту жизнь. А теперь просит. *** Три часа ночи или около того, с улицы доносятся смех, стук колёс автомобилей, лай собак. Ночной город тоже живёт, тоже звучит, по-своему, и если прислушаться - громче, чем днём. Практически оглушающе. И горит он тоже ярче, чем при свете солнца. Почти ослепляюще. Занавески в спальне Исака, являющей собою единственную комнату в скудной тесной квартирке, не закрываются полностью. По краям свет фонарей подобно змее проползает в помещение, рассекая темноту на части. Но если за всё время проживания на безлюдных улицах Осло Исак чему-то и научился, так это не бояться ночи во всех её проявлениях. Он всегда спит лицом к окну, словно бы бросая вызов ярким фонарям. Они не потревожат его сон. Звуки ночной жизни не потревожат его сон. А противная трель старого телефона вполне способна разбудить. Вернуть к реальности. И поднять тупое волнение из глубин души. -Алло? - сонное и неосознанное. -Исак Вальтерсен? - женский голос, слишком сухой, в то же время слишком дрожащий, будто бы его обладательница не способна справиться с нахлынувшими эмоциями. И названия этих эмоций совсем не нравятся Исаку. -Да, это я, - осторожно, желая оттянуть момент. -Ты наверное меня не помнишь, я Линн из детского дома. Воспитатель. Смутные картинки из прошлого всплывают перед зелёными глазами: худая девушка с рыжими волосами и очень светлой кожей, она пришла работать в это место незадолго до того, как Вальтерсена заставили его покинуть. -Исак, я...-голос Линн колеблется от твёрдости к тревоге, и от этого сердце начинает биться в горле, а пальцы на руках бить мелкой дрожью, - я не знаю, как сказать, но... -Что с Матсом? - выкрикивает он единственный вопрос, который вертится у него в голове, стараясь при этом не взорваться от переизбытка паники в груди. -Он...ему...ему стало хуже. Намного. И... Слишком много многоточий в её словах, слишком много страха, Исак не помнит, что делал дальше после этих слов, в голове туман, перед глазами чёрное пятно. Он впал в настоящее полное забвение, сбрасывая звонок и вскакивая с кровати. Возможно, одеваясь, он шептал себе под нос 'нет, нет, нет, нет.' Шептал, пока бежал по живому ночному Осло с его фонарями, и машинами, и людьми... Шептал, пока ступал на лепестки увядающих цветов, что могли бы быть такими красивыми, такими яркими и благоухающими. Они не заслуживают того, чтобы вот так валяться под ногами. Но Исак не смотрит на них сейчас. Лишь на людей, столпившихся у кровати Матса. На Линн, которая повернулась к Исаку и... Вам когда-нибудь снились сны, такие плохие сны, возможно, ужасы? Где Вы проваливали экзамен, теряли конечность, убегали от зомби? И иногда, проснувшись утром, Вы испытывали такое невыразимое облегчение от осознания того, что это был всего лишь сон? Ещё есть время подготовиться, конечность на месте, а зомби существуют лишь на экранах телевизора. Но момент между ужасом и пробуждением - ключевой. Когда монстр тянется к Вам своими когтями, единственное, что Вам хочется - понять, что этого нет. Опустив взгляд, Линн... Линн покачала головой. И это был ключевой момент для Исака. Всё, что ему чёрт возьми, нужно - это проснуться. Это ведь сон, да? Кошмар? Это его подсознание играет с ним злую шутку? Как в фильмах, правда? Когда с героем что-то случается, а в следующей сцене он в испуге распахивает глаза, ведь это сейчас происходит с ним? Потому что когда Исак зажмуривается снова и снова в надежде на чёрный экран и эпизод с испугом, ему нужно знать. Знать, что жизнь не такая сучка, какой иногда кажется, что огромный булыжник на его груди существует только в его голове. Зажмуривается. Открывает глаза. И всё ещё стоит в помещении, заполненном лепестками. -Цветочек! - собственный голос, какой-то незнакомый, раздаётся откуда-то со стороны. Исак расталкивает людей в халатах, - Нет, нет, нет. Он жив, правда? - Вальтерсен не может смотреть на бледную кожу, закрытые глаза, на мальчика, который лежит с таким умиротворённым видом, словно спит, - он же уснул, да? - вот только его грудь не поднимается наверх и не опускается вниз. Вот только он не перевернётся на другой бок, - Вы что-то ему дали? - откуда взялось столько слёз на его лице? - Что вы ему дали? - это всё неправда, ну же, Исак, просыпайся. -Исак... - в голосе Линн снова слишком много многоточий. Колени больно ударяются о пол, когда Исак падает на них, склоняясь над кроватью. Его слёзы падают на свитер, в который одет Матс. Исак сам его вязал. Исколол все пальцы спицами, израсходовал слишком много пряжи, но сумел. Ему так нравится, когда Матс надевает его. Нет, не в прошедшем времени. Нет, нет, нет. Альбом с рисунками валяется около кровати, там же лежит ингалятор, а карандаши - рассыпаны около Матса. Вальтерсен представил, как мальчик, рисуя что-то в своём альбоме, внезапно заходится в кашле. Он тянется к спасительному ингалятору. Но прибор падает на пол, Матс не успевает его достать, он задыхается, не может шевелиться, не может позвать на помощь, не может позвать Исака, не может... Не может подарить ему рисунок. Не может улыбнуться с наивным детским счастьем, играющем в шоколадного цвета глазах. -Ты думал обо мне, да? - слёзы неудержимо стекают по щекам, в горле щекочет. Он накрывает детскую руку своей, - Думал, правда? Меня не было рядом, - лицо Матса смывается пеленой слёз, - не было рядом, Цветочек. Меня не было рядом, - уже не проснуться, - Я тебя подвёл, Матс. Цветочек, прости меня. Его плечи дрожат, его разум отключён, его слёзы затопляют это место. Засохшие лепестки медленно покачиваются в этом море, полном боли и пустоты. Рука Матса холодная. Рука доктора тёплая. Тёплая рука мягко отводит Исака от холодной. Кто-то, возможно, Линн, суёт ему альбом с рисунками. Вальтерсен держит его всю дорогу до какого-то помещения, в которое его отвезли на постоянно покачивающейся из стороны в сторону, машине скорой помощи. Стук этих колёс добавляет шума в звуки ночного города. Они больше не оглушают. Исак не слышит ничего. Его отвезли в больницу, похожую на ту, где он проходил реабилитацию. Сказали, ему нужно успокоительное. Но Исак и этого не слышит. Для него не существует больницы, докторов, бесконечных, сыплющихся словно хлопья снега, вопросов. Для него нет... ничего. Кроме многоточий. Исак слышит многоточия, думает многоточием. Он - многоточие. Движение в пустоте. Тень в темноте. Забвение. Он никогда ни о чём не просил жизнь. И теперь не попросит, потому что она ничего ему не оставила. Колени болят. А время остановилось. Оставив лишь многоточие...