Nine lives

      Брюнет просыпается с ужасной головной болью и первое, что видит…парня, сидящего на стопке книг перед ним. Около его ног блуждают какие-то три кошки (может это были и коты) и ластятся, словно пытаясь добиться его внимания. Чонгук…прекрасно, он помнит свое собственное имя…видит еще кое-что. Например, то, что он лежит на кровати, только другой, не на той что была в клубе, с крепко привязанными к нему руками. Во рту пересохло, он покрыт мягким атласным покрывалом голубого цвета.       Чон стал нервно двигаться, оглядываясь по сторонам и пытаясь вырваться из веревок. Комната была практически пустой, стояла только кровать и не большой стол на котором были всякие ножи, лезвия разных размеров, плетки, ремни со стяжками, ошейники и кляпы, разные зажимы для сосков и не только для сосков, вибраторы и… ЧТО?!       Заметив, что следователь стал подавать признаки жизни, гуль как-то нежно сказал: — Доброе утро, сладкий, — глубокий и низкий голос парня заставил табун мурашек пробежать по всему телу брюнета. Узнав, что перед ним сидит Кот, Чонгуку стало не по себе. Охотник сам стал добычей. Какая ирония. — Хотел убить меня, да? Где ты теперь, следователь 20-го ранга, Чон Чонгук? — закидывая ногу на ногу, с ехидной ухмылкой спрашивает красный. Издевается.       Чонгук начинает ненавидеть этого гуля за такое хулиганство и надменный тон. Возле Кота он увидел свой раскрытый рюкзак; видимо этот гуль успел пошариться в нем, а рядом…его сломанный куинки. Его любимый дорогой куинки… Гука полностью охватывает ненависть, он дергается, думая, что первым делом сломает этой твари: его наглое личико, или руки, которые посмели притронуться к его куинки, но все было тщетно, конечности следователя привязаны к спинкам кровати не по-детски сильно.       Наконец-то Кот, встав со стопки книжек, подошел к Чону, смотря сверху вниз своими ярко-красными глазами и пронизывающим и хищным взглядом.  — Отпусти меня, иначе ты узнаешь что такое настоящая боль, — голос предательски задрожал; следователь был рассержен и крайне зол, эта безвыходная ситуация, и, то что он сейчас был зависим от этого гуля его выбешивала и сильно напрягала.        — По моему, ты не в том положении, чтобы указывать мне, — в отличие от Гука красноглазый был спокоен и решителен. Скрестив руки перед грудью и подняв одну бровь, он все-так же смотрел на человека, беспомощно лежавшем перед ним. — Если только ты будешь умолять меня отпустить, возможно, я подумаю над твоей просьбой.       У Чонгука сдали нервы, он больше не мог терпеть унижения перед каким-то нахальным гулем; выругавшись, он плюнул Коту прямо на лицо, и хмыкнув, ответил: — Лучше уж умереть.       Но, к всеобщему удивлению, выражение лица Кота осталось таким же неприкосновенным, каким было до этого; он будто ожидал такой реакции от своего пленного. Вытерев с лица слюну, парень как-то странно улыбнувшись краешками пухлых губ, буквально залез на Чонгука, ограничив его личное пространство до минимума, медленно наклонившись к уху брюнета, гуль тихо и томно проговорил: «Очень плохой мальчик. Тебя стоит наказать». Сильно прикусив мочку уха до крови, он начал слизывать красную жидкость, растворяясь от блаженного железного вкуса, которого ему так долго не хватало.       Гук, пытаясь оттолкнуть от себя теплое тело гуля, начал дергаться как бешеный, но руки ноги больно натирались; брюнет не удивится, если после, останутся не то шрамы, то красные следы. Ему так хотелось пнуть этого извращенца, жаль что он был связан.       Кот резко и быстро отдернув голубую ткань, явно мешавшую ему, стал грубо поглаживать тело бедного Чона. Какого было удивление Гука, когда он увидел на себе лишь ремни и стяжки на животе и на ляжках, неприятно давящих на кожу; он был совсем голым. Покраснев, то ли от стыда, то ли от злости, Чонгук мягко говоря был в ахуе.       Вот только теперь Чон по настоящему понял что он в дерьме. В полном дерьме.