Вы художник?

      Чёрный джип плавно ехал по уже знакомой дороге под трендовую музыку новой айдол-группы, которая везде на слуху. И ему плевать на саму песню, лишь разбавляет паскудную погоду энергичными выкриками. Солнце скрылось за облаками, окутывая Сеул в густую серость. И было в этом что-то уютное и родное, от этой погоды Юнги клонило в сон, чашка выпитого кофе никак не помогала, ночной «марафон» дал о себе знать в виде тёмных кругов и ещё больше побледневшей кожи, что сливалась с белым сиденьем. А в то время Чимин пышет здоровьем и румянцем пухлых детских щёк, сочась энергией, в отличие от вялого Мина. Старший причитает на возраст, не надо было разбрасываться фразами на подобие: «юность всё простит». Вот нынешний возраст не простит ему его нездоровый образ жизни. Устало трёт глаза, пытаясь сфокусироваться на дороге, дабы совсем не уснуть за рулём. Он наперёд знал, что его младший брат сидит дома, напрочь забыв о еде. Так что старший решил зайти по пути в кафе неподалеку и взять еды на вынос. Некая служба поддержки, которой он был совсем не против побыть.       Припарковавшись, Юнги направился ко входу небольшой забегаловки с китайской едой и в дверях столкнулся с кем-то, отвлёкшись на смачный зевок. Мин больно ударился своим носом в что-то тёплое и… пахнущее сигаретами и кофе. Заторможено отодвинувшись назад, держась за поврежденный нос, Юнги поднял взгляд на «тёплый столб», в который врезался. Им оказался блондин выше Мина на полголовы, тот изумлённо смотрел на него с неким нескрываемым лёгким раздражением, что было вполне понятно. Но опомнившись, принялся расспрашивать в порядке ли тот, заметив, как пострадавший держится за пришибленное место. Юнги не вслушивался в то, что ему говорили, лишь следил за движением его рта, который не затыкался. Опустив взгляд, он заметил, что рукав бежевого пальто был слегка испачкан брызгами кофе, а сам стаканчик лежал на асфальте в луже своего содержимого.       — Ох, извините, я пролил ваш кофе, — без заметного сожаления в голосе извинился Юнги, несколько вяло.       — А, это. Это мне стоит извиниться, сильно ударились? Кажется, нос слегка покраснел, — без особого интереса автоматически-вежливо поинтересовался блондин. И честно, обмен фальшью уматывал их обоих.       — Всё в порядке, ничего страшного, позвольте мне купить кофе, — уже заходя в помещение, предложил Юнги, жестом приглашая парня внутрь, чтобы уже закончить этот нелепый кошмар и разойтись.       Пострадалец недолго помялся у дверей и всё-таки последовал за ним, поспешно поднимая стаканчик, чтобы бросить его внутри. В конце концов, он думал, что парень сам виноват в своей невнимательности и должен ему его испорченный кофе. Они стояли в очереди на кассу и неловкость повисла в воздухе, которую решили разбавить суховатым диалогом, на вкус как картон, но оба давятся им.       — Живёте здесь неподалеку? — спросил блондин, начиная тот самый вежливо-поверхностный разговор, где в действительности собеседникам плевать, что им ответят, но почему-то совершают этот общественный ритуал.       — Нет, тут рядом живёт мой брат, — сухо ответив, Юнги сразу перевёл внимание на кассиршу диктуя свой заказ, мысленно выдыхая, что вылез из этого кошмара под названием: «непринуждённые беседы».       Решив, что на этом диалог исчерпан, кофейный пострадалец замолк и стоял за Юнги, ожидая свой извинительный кофе, осматривая скучный интерьер, чтобы занять себя чем-то.       — Держите, ваш кофе. Хорошего дня, — протянув бумажный стаканчик и взяв небольшой пакет с едой, поспешил убраться отсюда. Парень принял в руки горячий напиток, как того уже и след простыл, оставляя блондина с приоткрытым ртом, собравшегося поблагодарить.

***

      Намджун стоял в центре комнаты, голый торс был полностью в цветных брызгах, как и его босые ноги. Чёрная ткань штанов по бокам была в грязных пятнах краски, видимо, кисти вытирали прямо об них. В руках он держал палитру и, подобрав нужный цвет, Намджун преподнёс руку с кистью к холсту и наложил завершающий штрих, немного трясущимися руками. После того, как кисть была отлучена от холста, она вместе с палитрой упали на пол с глухим стуком.       Намджун отошёл назад, не отводя восхищенных глаз от портрета, затаив дыхание, пытаясь не спугнуть этот важный момент, который так сложно уловить и удержать. В эту секунду взошло солнце после томительного плена туч, ярко освещая комнату, обволакивая теплом. Свет с окна падал так, что просвечивал холст на мольберте, стоявший перед ним, создавая ощущение, будто человек на портрете светится изнутри, обретая живые очертания. Изображённое лицо было расслаблено и смотрело прямо на него, длинные ресницы чуть прикрывали тёмные глаза, из приоткрытых пухлых губ исходил легкими мазками горячий пар. На лицо падал синий свет, вся картина вблизи была в мелких густых мазках холодных оттенков. Намджун сполз вниз по стенке, уже сидя на грязном полу, он никак не мог оторвать глаз от этого лица напротив. Этих глаз, так чётко передающих личность и характер, что сейчас были точны, как никогда.       Портрет выглядел таким реальным, что протяни он руку, мог бы потрогать и почувствовать теплую кожу под пальцами. Парень приподнял руку, потянувшись длинными пальцами к портрету, пытаясь достать до этого идеального лица, но кончики пальцев лишь беспомощно пытались ухватиться за сухой воздух, весь пропитанный маслом и резким запахом растворителя. Разочарованно выдохнув, Намджун прикрыл лицо руками, перепачканными в краске и надавил на глазницы. Снова открыв глаза, он поднял опустошенный взгляд на лицо перед собой, глаза пересохли и больно щипали.       Когда Намджун писал картины, то напрочь забывал о естественных потребностях организма, пытаясь удержать как можно дольше своё вдохновение, погружаясь в него с головой. Так и сейчас он забыл о сне и еде, только сейчас он обратил внимание на измотанное тело. Руки мелко подрагивали, в ногах пульсировала боль от долгого стояния перед мольбертом, голова кружилась так, что от резких движений темнело в глазах. От созерцания своей картины его прервал телефонный звонок. Намджун лениво поднялся, хватаясь за голову и направился к письменному столу за телефоном. Перед глазами танцевали цветные пятна.       
— Да? — устало ответил Намджун, потирая отекшие плечи, по ощущениям напоминавшие камень от напряжения. На том конце провода было слышно тяжелое дыхание. 
«Хён! Ты сейчас можешь говорить? Я не отвлекаю?» — громче, чем следовало отозвались. От этого перевозбужденного голоса у Намджуна зазвенело в ушах неприятным протяжным писком. 
      — Чонгук… Ты уже отвлёк, зачем звонишь? — потирая виски, пробурчал парень, зажав телефон между плечом и щекой, принимаясь складывать в небольшую раковину кисти и палитру. 
«Представляешь, что произошло?».
       
— Нет, говори быстрей, я немного занят, — намыливая кисти, Намджун принялся отмывать их от масла. «Хён, хён, это просто невероятно! Я победил в городском конкурсе по живописи! Разве не замечательно?».
       
— О… Ты-то? — руки застыли с кистями в руках, перепачканные мыльной пеной и зелёной краской. «Мою работу отобрали среди всех школ Сеула! Поверить в это не могу! Хён, ты слушаешь?».
       
— Ты звонил сообщить об этом? Не отвлекай меня по пустякам, мелкий, — казалось, серьёзным тоном произнес Намджун, но его губы расплылись в улыбке. На том конце затихли, было слышно лишь тихое дыхание. 

«Прости, хён, не хотел тебе докучать… Но я правда счастлив и не знал с кем поделиться этим».
       
— Ты молодец, Чонгук. Старайся больше и возможно я проведу тебе бесплатный мастер-класс, — широко улыбаясь, похвалил паренька Намджун, протирая палитру. Сколько бы он не пытался выглядеть строгим наставником, в итоге быстро сдавался. Намджун сейчас чувствовал какое-то отцовское чувство гордости за этого мальчугана. 

«Правда? Ты меня хвалишь, какая редкость! — уже воодушевлённо протараторили в трубку и как всегда громче, чем следовало бы. — Я буду очень стараться, хён!».       
Раздалось три долгих звонка в дверь. От неожиданности Ким вздрогнул и обернулся в сторону двери, уже зная, кто бы это мог быть. Это было слишком очевидным хотя бы потому, что достаточно нелюдим. 
      — Ко мне тут пришли, я отключаюсь. И в следующий раз не отвлекай меня по пустякам, — небрежно попрощавшись, кладёт трубку и спешит открыть дверь.       
С порога на него уставилась пара темных глаз, которые критично бегали по его лицу в поисках видимых отклонений. И найдя их, глаза приняли строгий вид и брови сдвинулись к переносице. 
      — Рад, что ты жив. Опять всю ночь развлекался с музой? Ты тут один? — проталкивая брата внутрь и заходя сам, монотонно спросил Юнги, пихая пакет с ещё тёплой едой тому в руки. 
      — Опять китайская еда? Сколько можно, ты приносишь одно и тоже! — недовольно роясь в пакете, взвыл Намджун, морща лицо. Хотя кому он врал, всё равно съест — выбора и нет.       
— Не жалуйся, мелкий, бери молча, пока я даю, — разуваясь и по-хозяйски проходя в дом, бросил в ответ старший брат, по пути снимая верхнюю одежду и бросая на диван. 
      У каждого свои тараканы и привычки. А у Ким Намджуна был пунктик на синий цвет, что можно легко распознать по его небольшой квартире, которая, наверно, помещала в себя всевозможные оттенки синего. Все стены в доме синие, отличаясь лишь тональностью в разных комнатах. Свет от больших окон падал на деревянный пол, небрежно выкрашенный в тёмно-синий, светло-голубая, почти белая, старенькая софа и севший туда Юнги чуть не утонул в ней, казалось та затягивает его миниатюрное тело. Самодельный журнальный столик, смастерённый из деревянных ящиков, также был перекрашен в синий с голубыми пятнами, он до краёв был переполнен пустыми пачками сигарет. Намджун не курил, но всегда покупал любимые сигареты брата, а тот никогда после себя не выбрасывал пачки, Ким тоже этим не занимался, лишь изредка очищал, когда уже было невозможно, от окурков стеклянную баночку из-под клубничного джема. Отрыв среди кучки пустых новую пачку, чиркнув зажигалкой, закурил, не специально натыкаясь на стопки книг в углу комнаты.       В гостиной не было ни одного шкафа, книги небоскребами стояли прямо на полу, их обложки были обмотаны синей изолентой. Телевизора в доме отродясь не водилось, из техники в гостиной лишь старенький проигрыватель, виниловые пластинки были хаотично разбросаны вокруг. Во всем доме было полно картин Намджуна, все стены были увешаны пейзажами и натюрмортами в холодных оттенках, а те, что не поместились — пылились на полу у стен стопкой. Его дом являлся и по совместительству мастерской.       Дом кричал о своём хозяине, о причастности его к каждой вещи дома, каждому уголку и косяку. Свой след был оставлен и на кухонной стеклянной двери, разукрашенной жирными синими мазками, вперемешку с чёрными и холодными белыми, это из далека напоминало ночное небо, полное звёзд. На кухне располагался среднего размера деревянный стол яркого, ультрамаринового цвета, такие же стулья, пустующий холодильник, тонкие лазурные занавески. Краска на стенах местами потрескалась и осыпалась, обнажая голый цемент, деревянные полы сизого цвета затёрлись и потемнели, но обшарпанным это не выглядело ни в какой мере. Намджун медленно вплыл в кухню и поставил «подарочек» на стол, доставая посуду, чтобы переместить еду в тарелки, опять же синие.       
Из спальни выбежал заспанный щенок с перемазанными ушками зеленой краской. Увидев Юнги, тот радостно подбежал к нему и принялся прыгать с высунутым языком, звонко лая, требуя внимания.       
— Эй, кто тут у нас? — оживился брюнет, лепеча своим низким голосом, бросая окурок в банку. Моня радостно залаял и карабкался лапами по чёрным джинсам, просясь на ручки. Большие руки с легкостью приподняли пушистое тельце, прижимая к себе и ероша белую шерсть своим носом. — Соскучился по папочке? Я заберу тебя на выходные, — не переставая баловать ласками, улыбаясь, сюсюкал Мин, пытаясь увернуться от норовившего облизать его лицо Мони.       Когда Мин Юнги улыбался, то его возраст стремительно падал с тридцати двух до семнадцати максимум. Из кухни высунулась лохматая голова, каштановые короткие волосы взъерошились во все стороны, кое-где слипшись корочкой краски. Посмотрев на брата играющего с Моней, Намджун невольно улыбнулся и незаметно подкрался сзади.       
— Ого, щенки возвращают мизантропа Мин Юнги в детство! Ты вообще стареешь? Может, ты вампир, тогда это объясняет твою бледность и вредность, — усмехнулся Ким, стоя за спиной старшего брата и дожёвывая еду. 
      — Не ехидничай, это просто ты уже выглядишь на все сорок в свои двадцать семь. Вон не спишь и не ешь, не проснись на утро сорокалетним, — приструнил младшего старший, опуская Моню обратно на пол. И уходит в сторону кухни, насыпать корма щенку. — Сходи уже в душ, «пахнешь». И чтобы съел всю еду к моему приходу, а я пока схожу в магазин за продуктами, у тебя в холодильнике можно развернуть реалити-шоу «Остаться в живых», — насыпая сухого корма в миску, ворчал под нос Мин.       
— Как скажете, босс! — в самом деле, горячий душ бы не помешал, как и поесть как следует.       
Юнги и Намджун были сводными братьями, дети от первых браков своих родителей. Мать Намджуна вышла замуж за вдовца, когда они переехали в Корею. Он плохо помнил свое детство, так что создавалось ощущение, что брат у него был всегда. Юнги хоть и казался холодным, но он больше всех заботился о нем. Если бы не он, наверное, Намджун бы пошел по неверной дорожке или умер с голоду. Денег у родителей он никогда бы не попросил по своей упёртости, а по началу неизвестный живописец не получал много за свои работы и именно в то время Юнги поддержал его материально и морально. Мин всегда присматривал за ним, в школе, будучи подростком отвечал за проказы младшего брата. Помимо ответственности друг за друга, их объединяла сильная любовь к искусству, хоть каждый по разному её выражал и видел. 
       Намджун скрылся в ванной, а Юнги решил немного прилечь перед уходом в спальне младшего. Направляясь к ней, он заметил открытую дверь в мастерскую, которая обычно была всегда закрыта на замок, но сегодня нет… Любопытство взяло верх и он уже стоял перед дверью, всё ещё не решаясь войти, боясь нарушить то, что так тщательно оберегалось от посторонних глаз, даже от него. Намджун никому не позволял входить в его мастерскую, ведь это место было для него особенно личным, его душой. В ней он мог выплеснуть свои рвущиеся наружу чувства, оставить их там и свободно выйти. Его чистилище. Он не мог никому позволить зайти и посмотреть на него изнутри, а затем просто выйти. Деревянная дверь легко поддалась легкому толчку руки, открывая взор на нечто совершенно непередаваемое.