Вы художник?

      Даже тиканье часов мнилось чересчур громким, а стены кабинета слишком белыми. Помимо звука стрелок пространство оглушало глухое постукивание пальцев о кожаную поверхность стула. Здесь одновременно было слишком тихо и слишком громко. Мысли путались, голоса расплывались, донося лишь обрывки своего смысла. Окружающее пространство давило и нервировало: дыхание людей в кабинете, шорох одежды, солнце, святящее в большие окна и шум кондиционера. Взгляд утыкался в нелепую статуэтку женщины в странной позе, что стояла на задней стенке через плечо сидящего впереди мужчины. Его рот открывался время от времени, давая вид на полость рта с белоснежными зубами и мокрым языком — от этого начинало подташнивать.       — Вы меня слышите? — поправив очки на переносице, переспросил мужчина. На столе стояла табличка с его именем.       — Что? — внезапно расфокусировав взгляд, спросил Намджун, чуть вздрагивая.       — Что ж… — мужчина сделал пометку в своём блокноте.       — Что вы там записываете? — холодно спросил Намджун, одаривая его недоброжелательным взглядом.       — Вам не кажется, что вы начали иначе воспринимать цвета или звуки? Не думаете ли, что какой-либо цвет кажется вам чересчур ярким или блёклым, звуки громче или сменили свои привычные тона, словно подменили? — Намджун дотронулся до своего перебинтованного уха. — Намджун-щи, я не смогу выявить вашу проблему и помочь вам, если вы мне в этом не посодействуйте, пожалуйста. — Намджун неуверенно посмотрел на сидящего рядом Джина, тот накрыл его руку своей и слегка сжал, после он смог ответить:       — Да… Бывало…       — Бывали ли у вас вспышки агрессии или внезапная меланхолия? — Джин кратко кивнул, всё еще сжимая его руку. Психиатр сделал очередную запись в блокноте, отрывая свой изучающий взгляд. Под этим взглядом Намджун чувствовал себя словно под лупой микроскопа. — Сокджин-щи сказал, что причина вашего обращения ко мне это ваше недавнее действие. Сначала вы должны определиться: чего вы ожидаете от этого приёма, по какой причине вы обратились, Намджун-щи?       — Возможно… Близкие мне люди считают, что я совершаю не совсем ясные поступки, которые угрожают моей безопасности…       — А что вы считаете по этому поводу?       — Я… Не знаю…       — Что вы думаете о совершённом вашем действии недавно? Почему вы поранили себя?       — Мне казалось, что так мне будет легче… — говорил Намджун, смотря на свои ноги, боясь столкнуться с этими глазами. Джин, сидевший рядом, смотрел на него и каждый раз в его голове всплывало воспоминание о происходившем в ту ночь.       — Легче от чего? — всё настаивал психиатр, доброжелательным тоном, пытаясь разговорить его.       — Если я так сделаю, думал я, то боль внутри станет меньше…       — Вас беспокоят кошмары… Расскажите о них.

***

      — У него довольно обширный список симптомов… Вы не замечали за ним беспочвенную агрессию, чаще всего к самым близким людям? Также апатия к жизни, возможно он потерял интерес к тому, к чему раньше проявлял излишнюю страсть, например, его хобби или карьера. Возможно прослеживалась депрессивность, потеря аппетита, рассеянность и спутанность мыслей, забывчивость. И, кроме того… Он начинает путать свои сны с реальностью — этому сопутствуют слуховые галлюцинации и бред. Ему начинает казаться, что некоторые конечности неподвластны ему или мерещится голос, который обвиняет его — это частое явление у людей с его болезнью. Все его проблемы кроются в детстве, в каждом человеке сидит маленький ребёнок за личиной взрослого и этот ребёнок внутри него ранен. Но Намджун-щи плохо помнит своё детство, возможно, что-то послужило причиной этому и последние стрессовые ситуации также повлияли на прогресс болезни. Я слышал, что вы сводные братья. Может вы замечали за ним близкое к описанию поведение или то, что могло бы послужить причиной?       — Я… ничего такого не припомню… Намджун всегда был неразговорчив и замкнут, но он не делал ничего странного до недавнего времени… — Юнги сидел, до сих пор не веря, что состояние его брата настолько тяжёлое. После услышанных слов он поразился своей слепоте. Как он мог не заметить, что медленно, но верно его состояние ухудшалось с каждым разом, всё глубже затягивая. И самое страшное то, что он позволил ему скатиться в эту яму, совсем одному… Он должен был понять, что Намджун не в порядке, не должен был оставлять его наедине со своими мыслями и запираться в себе, ведь он его старший брат. Но не смог, слишком поздно осознал серьёзность ситуации и это бремя вины нависло над ним тяжёлым грузом, сдавливая и давя слёзы беспомощности из сухих глазниц. Его тело окутала слабость, будто из него высосали все жизненные силы, и с каждым словом психиатра его покидало всё больше сил и надежд. Юнги сидел, словно тряпичная кукла, посаженная на стул и слова с трудом покидали обмякшее тело. — Это… Моя вина.       — Не стоит винить себя… Намджун-щи ещё сможет жить нормальной жизнью, но для этого потребуется время и поддержка близких людей — она играет огромную роль в лечении. Шизофрения очень редкая болезнь, приходящаяся на 1%. Психические заболевания по сей день остаются в исследовании, многие, как и шизофрения, в настоящее время неизлечимы полностью, но при регулярном приёме препаратов, постоянном обследовании и поддержки семьи больные могут жить в обществе. В случае вашего брата симптомов оказалось много больше, чем я ожидал. Он попадает под несколько подвидов этой болезни, что усложняет процесс лечения, ему понадобится госпитализация и как можно скорее. Больные шизофренией чаще всего идут на неосознанный суицид, вредя себе. Я знаю, у него уже были прежде попытки.       — Хорошо… Он сам должен подписать это?       — Да. — Врач положил на стол подготовленные бумаги к приходу Намджуна, который должен был прийти с минуты на минуту. Юнги пригласили раньше его приёма, чтобы в полной мере разъяснить ситуацию и уведомить родственников. — Нам также понадобится содействие его матери.

***

      — Как ваше самочувствие?       Тиканье часов также громко глушило имитированную тишину и раздражало нервы, отдавая мигренью в висках. После препаратов всё происходящее казалось замедленным, присутствовала мнимость безмятежности, создавала некие сигналы тревоги далеко в чертогах заблокированных участков мозга. От неизвестных таблеток, выдаваемых в бумажных стаканчиках, немного клонило в сон, движения замедлялись, будто он скурил косяк травы. Интересно, они используют наркотические вещества? Всё здесь было стерильно чистым и каким-то притворным, как и люди здесь с их дежурными улыбками, манерой речи и вечные вопросы врача, на которые он отвечал не очень охотно.       Все здесь смотрели на тебя иначе, как на больного. И ты начинаешь думать: болен ли ты на самом деле? Когда все вокруг обращаются с тобой как с сумасшедшим, ты невольно начинаешь вести себя как сумасшедший. Возникает следующий вопрос: был ли ты так уж болен? Прожив здесь неделю, начинаешь понимать, что ты словно в постапокалиптическом мире, где все выжившие люди зомбировано бродят из угла в угол, а медперсонал это надзиратели — пришельцы, притворяющиеся людьми, которые натянули человеческие скальпы с зависшими улыбками. Иногда приходят подобные бредовые идеи. Кроме собственной фантазии здесь нечем развлечь себя.       «Комнату отдыха я ненавидел. Это улей зомби. Пациенты ходят с безжизненными глазами, сидят и тихо бормочут под нос, сонно играют в детские настольные игры, смотрят телевизор. Здесь всегда играет дурацкая заедающая музыка, которую не разрешают выключать. Все здесь зомбированы препаратами — я и сам становился таким.»       — Я не знаю, как я себя чувствую.       — Можно я буду на «ты», дабы облегчить наше общение. На сколько мне известно, Намджун, ты пытался покончить с собой. Это так?       — Нет, это не так.       — А почему ты принял двойную дозу? Не волнуйся, это не будет разглашено. С какой целью ты принял смертельную дозу наркотиков?       — Я не собирался убивать себя, — на этот раз с твёрдостью в голосе сказал Намджун, потирая большим пальцем фаланги указательного.       — Ну, а что ты собирался делать?       — Я не знаю.       — Измена Джина была для тебя сильным сотрясением. Это нормально, когда известие о предательстве вводит в шок, затем люди впадают в депрессию, отрицание, а позже следует принятие. Но твоя реакция на это известие была ненормальной, ты так не считаешь? Ты ведь знал, что эта доза смертельна и намеренно её принял, это так?       — Я не хотел убивать себя…       — Ну хорошо. Что тебя беспокоит, Намджун?       — Да, меня кое-что беспокоит. То, почему я в психиатрической лечебнице!       — Ты ведь сам принял это решение.       — О, нет! Так решили Юнги и Джин.       — Но это ведь не так, Намджун.       — Здесь все просто сумасшедшие!       — Ты хочешь обратно в социум?       — Нет, пожалуй, там то же самое. Люди... такие же, но вместо медперсонала — власть.

***

      Время здесь казалось совсем неважным, словно это место было отрезано от остального мира. Каждый новый день был похож на предыдущий и так день за днём, недели и месяцы. Намджун сам стал зомби, как и все остальные в этом сумасшедшем месте. За окном была очередная весна. Его каждую неделю посещали Юнги, Чимин, Джин, даже мать с отчимом. Мама много плакала и смотрела с сожалением, что ещё больше раздражало. Они все ведут себя так, будто он умер и вместо него перед ними стоял лишь мираж от него прежнего. Все проявляют излишнее беспокойство и сочувствие проедает их слова. Джин приносил ему каждую неделю новую книгу, чтобы не заскучать. Он то и дело читал их, стараясь закончить быстрей, словно от этого он скорей увидит Джина. Препараты действовали как транквилизаторы и после них он спал, как убитый, так что кошмары не беспокоили. Но ему всё ещё было плохо. Беспричинная усталость и пустота, вгоняющая в вечную депрессию, от которой хотелось лезть на стенку. Антидепрессанты тоже выдавали, Намджун вообще пил очень много лекарств. От них он выглядел ещё большим зомби. За всё время прибывания здесь он понял одну фишку — чем больше ты говоришь, тем больше шанс на твое "исцеление" и скорый выход из этого «кукушкиного дома».       — Поскольку вы не помните отчетливо своего детства, мы применим к вам старый добрый гипноз. Он совершенно безопасен, не волнуйтесь. Так мы выявим причину ваших кошмаров, то, что кроется в самой глубине вашего подсознания. Порой, мы знаем ответы на все свои вопросы, но попросту ответы забыты или же заблокированы нами же. Я помогу восстановить воспоминания.       Расслаблено сидя в глубоком кожаном кресле в кабинете врача, Намджун рассматривал потолок. Ему уже было всё равно, что они решат с ним делать, если это поможет ему быстрей отсюда выбраться. На территории клиники были повсюду посажены вишни, из окна отсюда можно было наблюдать за розовыми опадающими листьями. Мысли о весне навевали ему воспоминания о Джине. Их первая встреча и первые сказанные слова. В тот день он был очень красивым, впрочем, как и всегда. Намджун подумал, что его светлые волосы хорошо сочетаются с нежным цветом вишни. Пожалуй, он безумно по нему скучал. Он мог видеть его раз в неделю всего на час, Джин старался много улыбаться, подбадривая его, говоря воспринимать это лечение как отдых. Но он не мог не заметить, как на него смотрел Джин — в его глазах было сожаление и некое отчаяние, как и у всех кто его посещал, но в нём это было особенно выражено. Не понятно почему, но в его голове отпечаталась одна фраза Джина: «вы художник?». Пожалуй, с этого и началась их история.       Ну вот, опять прослушал слова доктора. Он подошёл к нему и, задрав рукава его больничной рубашки, ввёл иглу в вену.       — Это Амобарбитал — он поможет нам с этой процедурой. «Сыворотка правды».       Перед ним поставили стробоскоп прямо по центру стола. Его начало клонить в сон, а по телу разлилось внезапное расслабление, тело обмякло.       — Закрой глаза, расслабь тело. — Стрелки стробоскопа отчитывали время, совпадая со словами психиатра. А его свет маячил перед закрытыми глазами, в темноте словно маяк и постепенно он впадал в сон.       — Представь себя в месте, где ты чувствуешь себя спокойно.       Его словно окунули в цистерну с водой, он слышал голос через толщу воды. Спокойное место…       — Что ты видишь?       — Я у себя дома, в своей мастерской. Я здесь совершенно один, в руках я держу палитру и кисть, собираюсь нанести первый мазок на чистый холст…       — Что ты чувствуешь?       — Мне хорошо и спокойно. В этом месте никто не может войти и побеспокоить меня.       — Ты помнишь родительский дом? Как ты себя там чувствовал?       — Там пахнет выпечкой. Мама готовила по утрам панкейки с мёдом.       — Что ты видишь ещё? Там есть кто-нибудь кроме вас?       — Мы все сидим за столом: мама, папа и я. Передо мной тарелка с едой, папа читает утреннюю газету и курит сигарету, мама пьёт кофе. Я чувствую себя счастливо.       — Что ты помнишь об отце? Каким он был?       — Я помню его чёрный кейс — он носил его с собой в командировку. По его возвращению я готовил для него открытку по приезду, нарисованную цветными карандашами. Рисунки ему нравились и он вешал их на стену в коридоре в рамках. Он радовался, когда я рисовал.       — Он часто хвалил тебя?       — Да… Он гладил меня по голове в награду.       — Он наказывал тебя? Как он это делал?       — Я… наказание… — руки Намджуна взмокли и сжались в кулак, брови сошлись к переносице.       — Что ты видишь, Намджун?       — Я стою в своей комнате, здесь темно, из окна светит тусклый лунный свет и я вижу силуэты предметов.       — Что за предметы? Опиши комнату.       — Здесь кровать, она жутко неудобная — никогда мне не нравилась. Письменный стол, на нём стоит моя недопитая кружка с чаем. На книжном шкафу полно книг, много книг про приключения. Там также полно детских с иллюстрациями. На стенах полно картин, там моя ранняя живопись. На них изображены персонажи из книг, мифические животные и выдуманный мной мир. В центре комнаты стоит мольберт, на нём холст.       — Что на нём изображено?       — Мой отец.       — Ты один в комнате?       — Кто-то стоит позади меня у двери. Я слышу приближающиеся шаги…       Я слышу приближающиеся шаги, мне известно кто идёт. Хлопок двери и тяжёлая рука ложится на мою голову, слегка поглаживая. Начинают трястись руки и колени, мне страшно, ведь знаю, что произойдёт после. Но не могу шевельнуться с места, будто прирос к полу — тело не слушалось, но мне нестерпимо хочется убежать и спрятаться, как можно дальше отсюда.       Голос зовёт меня по имени, хватая под локоть и грубо припечатывая к кровати. Я начинаю биться в истерике и вырываться, но за этим следует сильная пощёчина — ведь мама уехала на неделю к сестре и можно бить по лицу. Щёку обожгло острой болью, слёзы скатываются крупными каплями, но мне не разрешено реветь и следует второй удар. Вырываюсь и пытаюсь выбежать из комнаты, но меня хватают за ногу, падая, больно ударяюсь головой об пол; меня тащат обратно за лодыжку, я кричу и молю не делать этого, но мои слова не достигают его.       Расплывчато, сквозь слёзы я смотрю на лицо отца, которое так переменилось теперь. Он озлоблен, его раздражают мои крики и слёзы. Меня поднимают и снова швыряют на кровать, придавливая к ней лицом вниз. Я слышу звон пряжки ремня и с меня срывают одежду, затем следуют сильные удары грубой кожи. Пытаюсь приглушить рвущиеся крики подушкой: она вся намокла от слёз. Затем я ощутил ещё большую боль, она расползалась по всему телу, словно электрический ток. Меня разрывало на две части, а каменный член отца продолжал сильно вдавливать меня к кровати. Затыкает мне рот ладонью, но я уже не мог кричать, только хрипы вырываются из горла. Чувствую, как нечто горячее растекается по моим ногам — моя кровь. Мне до безумия страшно и противно — это было отвратительно. Наружу рвётся рвота, но я сглатываю её.       Почти теряю сознание, не знаю сколько времени прошло, как хватка на моих волосах слабеет и меня отпускают. Лёгкое поглаживание по голове, затем слышу удаляющиеся шаги и тихий хлопок двери. Я ненавижу это, ненавижу себя, ненавижу эту комнату, проклинаю жизнь и ненавижу отца. Хочу убежать отсюда, я так устал и измучен, мне так больно, нестерпимо больно. Сглатываю очередной ком рвоты и с нескольких попыток встаю с кровати трясущимися ногами — они еле меня держат.       Я просто опустошён. Злоба, ненависть, отвращение и боль скопились во мне. И я уже знал, что мне делать, больше не было сил выносить. Отец всегда засыпает в это время. Я дожидаю два часа и иду к гаражу. Это много раз крутилось в моей голове, наконец, я принял решение… Беру в руки тяжелый бак и иду обратно в дом, мне больно, почти теряю сознание, но продолжаю идти. Запахло едким запахом бензина, еле передвигаясь, я продолжаю разливать его по всему дому, не жалея. Схватив спички с кухонного ящика, бегу к выходу. Последний раз смотрю на дом, где прежняя атмосфера счастливой семьи давно умерла, сейчас в ней был лишь холод и омерзение. Чиркаю спичками, руки трясутся, а они продолжают ломаться. С четвертой попытки я зажёг её, смотрю заворожённо на огонь и, сморгнув слёзы, бросаю на пол. Дом тут же начал полыхать огнём, он всё разрастался, захватывая в свою горящую пасть всё больше и больше, жадно хватая всё на своём пути. Жар огня палит мне прямо в лицо, запах гари ударяет в голову. Я отхожу от дома, моё лицо залито слезами, слышу истошные крики отца — он ищет меня и зовёт по имени, в его голосе отчаяние, слышу, как он бегает по дому в поисках меня. Мне хочется сказать, что я передумал, но уже слишком поздно, сквозь этот огонь не прорваться, уже плачу в голос, но не могу ничего поделать. Отец продолжает звать меня, я закрываю уши ладонями, осев на колени…       — Намджун! Ты слышишь меня, Намджун?! — врач обеспокоенно тряс пациента за плечи, Намджун наконец разлепил веки и растерянно смотрел на него, бегая глазами. Руки до сих пор сильно тряслись.       Намджун дотронулся до своего лица и почувствовал влагу. Тяжёлое дыхание и сильная дрожь, которую он не мог унять.       — Как ты себя чувствуешь? — спросил врач, выключая диктофон.       — Я… Я убил его… Это была моя вина, всё моя вина… Это сделал я! Я убил своего отца… Сжёг его… Он искал меня! Только если бы я… — Намджун судорожно дышал, его крупно трясло и врач поспешил ввести успокоительное.

***

      — Намджун сейчас впал в сильную депрессию и его состояние ухудшилось после вернувшихся воспоминаний. Мы предполагали это, но это было необходимо для дальнейшего лечения. Его психика заблокировала травмирующие его воспоминания об отце и оставила только положительные. Это отчаянная самозащита психики.       В кресле для посетителей сидела женщина, сильно осевшая и вымотанная, под глазами залегли тёмные круги и морщины. Известие о болезни сына сильно выбило её из колеи, она словно умерла в тот момент, когда узнала об этом, нечто внутри неё сломилось.       Психиатр включил запись на диктофоне, она узнала голос своего сына. С каждым услышанным словом, в неё словно вонзали нож. Она закрыла лицо ладонями, отрицательно мотая головой, всё ещё не веря. Будто бы кто-то другой говорил голосом сына. Она ощущала страдания Намджуна и сильней тонула в боли и слезах.       — Это… не может быть правдой! Мой муж… — она всё мотала головой, прикрыв ладонью рот, в её лице отражался ужас от услышанного, она отказывалась принимать эту действительность. — Мой муж не мог так поступить с Намджуном… Он не был таким…       — Выпейте воды, госпожа Ким. — Он протянул ей стакан воды. — Но тем не менее — это правда и вам остается принять её. Вы могли не замечать за мужем его склонности к насилию над вашим сыном. Обычно такие, как он, тщательно это скрывают, что практически их невозможно раскрыть, если жертва сама не расскажет, но в частности дети не все решаются, а в особенности мальчики.       — Но… Мой муж всегда был добрым и любящим, всегда заботился о нас с Намджуном. Он бы никогда не поднял руку на сына, а то, что он его… Это просто… Я не могу в это поверить, все эти годы… Скажите, я плохая мать? Все эти годы мой мальчик выносил всё это, он справлялся с этим один, ведь он всего лишь ребёнок, мой ребёнок! — Каждое слово давалось ей тяжело, она начинала задыхаться в слезах. — Боже, мой мальчик… Мой Намджун, простит ли он меня? Я такая плохая мать…