Похищение века

Чуя не мог припомнить, как давно — несмотря на такой потрясающий секс — он чувствовал себя настолько паршиво. У него болела поясница, скорее всего застуженная из-за сидения на стылом полу без штанов. Немного тянул живот после собственноручно приготовленной стряпни. Но больше всего тяготило кое-что другое, словно бы у Чуи вдруг внезапно заболела совесть… Или как там обычно называют то самое, неведомое до этого дня ощущение, при котором постоянно кажется, что где-то под солнечным плетением поселились жадная, злая мышь, неустанно кусающая тебя куда-то в область сердца? Чуя хотел легкости, удовольствия, сладкой для обоих игры. Но никак не становиться почти... преступником! А ведь он даже пометил омегу, не спросив согласия, будто сейчас — варварские времена, когда умыкнуть того, кто слабее тебя, было вполне обычным порядком вещей. Пусть вот не жалуется, если по их же примеру решил немного переиграть и украсть альфу. Чего вообще можно ожидать, черт возьми, совершая такое? Несмотря на всю логичность мыслей, убедить себя в правоте почему-то не выходило. Чуя продолжал ощущать вину и тревогу, не совсем уверенный, что ему достанет самообладания их хорошо спрятать, когда Осаму проснется. Такой сильный, такой самодостаточный альфа, способный по своему собственному мнению самым наилучшим образом позаботиться о ком угодно, оказался совершенно бессилен перед какой-то там дверью. Пусть даже ее материал и был когда-то первосортной сталью, но разве годы не должны были взять свое? Да она годилась в ровесницы чуиной прабабке! Хотя, если так подумать, в те времена все было гораздо крепче: и люди, и вещи. А это нынешнее поколение такое нежное... Чуя нащупал чужие пальцы — тонкие, на первый взгляд обманчиво слабые — и погладил их. Мысли в голове становились все тоскливее: а ведь та самая прабабка, по сохранившемся в семье сведениям, особа довольно склочная и способная заткнуть за пояс кого угодно, не поскупилась бы на выражения, если б узнала, что Чуя проявил себя таким слабаком. Сначала — приложился к спиртному и отрубился у омеги в руках, а теперь — с горечью убедился, что чертова дверь ему не по плечу. Точнее не по ноге, которая теперь тоже противно ныла. Будь Чуя хоть капельку крепче, тогда бы вот... не приходилось сейчас ставить под сомнение, что Чуя однажды дождется собственных потомков, а род Накахара не оборвется в забытом всеми богами подвале… Все неудобства в момент забылись, стоило только Осаму тихонечко застонать, подбирая длинные ноги и бесцеремонно закидывая одну прямо Чуе на талию. Мышь успокоилась и замерла, смущенная странным теплом, мгновенно разлившимся в груди. Чуя потянулся, находя для себя удобное положение, потерся носом о чужую кожу, едва прихватив губами чуть припухшую метку, и постарался выпнуть из головы все мысли о том, что они с Осаму не выберутся из подвала наружу. Как бы то ни было, Чуя просто не допустит, чтобы Осаму тут оставался на одной капусте, запас которой, как Чуя понял, оказался довольно ограниченным. — Какой ка-а-айф… — вдруг промурлыкал Осаму над ухом. Чуя едва не подпрыгнул на месте, но вовремя удержал себя от лишних движений. К чему же, если сам Осаму сейчас признался, как ему хорошо с Чуей рядом, как классно и как… — Я так… — на волне восторга начал Чуя. Но вовремя осекся, стоило только Осаму продолжить: — Какой запах… да что вы… обед из тридцати блюд?.. Конечно-конечно… я только за… ммм… клубничное… Божественно! Мышь мигом проснулась и больно куснула Чую, то ли за сердце, то ли за желудок, который и у альф и у омег устроен, в отличие от всего прочего, уж совершенно идентично! Хотя в самом деле было бы неплохо сейчас поесть, к примеру, той же клубнички… Очень даже неплохо! Но вместо нее был только разборчивый через слово голос Осаму, дразняще зачитывающий меню какой-то забегаловки, начиная от чайной карты, заканчивая сложными горячими блюдами и манящими одним своим названием десертами. Пожрать многие любят, а Чуе, оказывается, очень даже понравилось, когда ему что-то шепчут. Неважно даже что — прижимаясь губами к шее Осаму, Чуя вспомнил шутку об одном давнем знакомом, который после недели строгой диеты начал видеть крайне сексуальные сны: себя самого совершенно обнаженным в ванне, наполненной супом… Если Осаму сейчас видит нечто подобное, то этот его сексуальный сон, как и все остальные, Чуе будет не так уж и сложно претворить в жизнь! Только бы выбраться из подвала, а дальше будут и супы, и сны, и секс. И пресловутая клубника, о вкусе которой Чуя начал думать только недавно. Хотя и неудивительно, после чертовой капусты все воспоминания о еде начали отдавать ее вкусом. Даже хорошо знакомая горечь выпивки — и та как будто закислила… Чуя со вздохом вытянулся на своей половине матраса. Пошевелил стопами, перекатился на спину, осторожно выползая из-под прижатой к нему ноги Осаму. И машинально пересчитал количество полных бутылок воды, пузатых и тяжелых, слегка мерцающих в подвальном полумраке. Омегам всегда нужно гораздо больше влаги, чем альфам — это прописная истина. Но в этот раз она встала особенно остро, особенно с учетом того, что закончится вода гораздо быстрее пресловутой капусты. Без нее-то Чуя уж как-нибудь да прожил бы… а вот без воды уже посложнее будет… Тревога вновь завладела мыслями. Чуя нервно обвел языком губы, смочил слюной болезненно ноющие трещинки, совсем раздраженные после поцелуев. Хорошо еще, что хотя бы кровь не пошла, а то было бы как-то совсем грустно. — Красивый потолок, ага? — пробормотал лежащий рядом Осаму, настолько неразборчиво, что Чуя вначале подумал — тот все еще спит. Но нет, ошибся — Осаму тут же заворочался рядом. Вяло кхекнул, пошкрябал плохо слушающимися пальцами налипшую на лоб челку. И сам перекатился на спину, прекратив колоть острым коленом Чую в бок. — Ну такой… вполне себе симпатичный, — решился поддержать беседу Чуя. Даже бодрости в голос прибавил, чтобы звучать оптимистичнее. — Если любишь все «под старину» — самое оно. Хотя я бы, конечно… — Да я и не сомневался, что ты большой ценитель гламура, — бесцветно фыркнул Осаму. Чуя расслышал, как нервозно барабанят о кожу его пальцы. — Ты как? — осторожно поинтересовался он. — Как потолок. То есть дерьмово. Впрочем, как и всегда. Осаму завозился еще больше, заерзал, прежде чем резким рывком сесть. Взгляду открылась его спина — смуглая в полумраке, худенькая, с остро-выпирающими лопатками, такими же острыми, как и все колкие слова, явно продиктованные плохим самочувствием. Или настроением — кажется, оно у омег в эти самые дни тоже раскачивалось как маятник, от плохого к хорошему, от хорошего к плохому, и так — до бесконечности. — Я идиот, да? — внезапно спросил Осаму. — Не мог выбрать нормальный подвал, а не чертово бомбоубежище, из которого хоть в лепешку расшибись — не выберешься. Чуя хотел бы добавить, что корень всех проблем был даже не в подвале, а в странно-хитром плане, выдуманным непонятно кем непонятно для чего, но… смолчал. Он и не думал, что Осаму слышал его жалкие попытки освободиться. Как и не думал о том, как он воспримет чуины неудачи. — Выберешься, — вместо ответных резкостей машинально ответил Чуя, вовсе не ожидая, что от этого слова тонкая спина Осаму вздрогнет, будто бы от удара. — Выберешься только ты, — повел тот плечами, подтягивая на себя одеяло, — а мне лучше и не стоит, даже если дверь откроется. Потому что... Только бы не начал нести чепухи о тюрьме. Или о том, что Чуя непременно наплюет на все произошедшее между ними и жестоко отомстит за причиненные своей персоне неудобства. Адекватно выдержать это никаких сил не достанет! Чуя сдавленно закашлялся в кулак, будто нарочно этим привлекая к себе внимание. Лучше бы Осаму и дальше продолжил грубить, чем так печально давить из себя слова, полные обреченности и раскаяния. На первое Чуя был готов реагировать, а вот что в подобной ситуации делать со вторым — толком не понимал. Додумался только приложить раскрытую ладонь к напряженной спине Осаму, огладил выступающие косточки, слегка прикоснулся к перепутанным волосам. Осаму вздрогнул еще раз и прогнулся в талии, делаясь под рукой на удивление податливым. — Все будет хорошо, — твердо сказал Чуя. Будучи мальчишкой, он как-то точно так же гладил бродячего кота, все силясь понять по странной реакции — пугается ли тот прикосновений или все же желает ласки. Стоило провести рукой вверх-вниз еще раз, как Осаму медленно распрямился и даже немного подался к Чуе, осознанно, либо машинально стремясь к источнику удовольствия. — Зачем тебе это? — вдруг тихо спросил он, не уточняя, к чему же в конечном счете относится вопрос: к прикосновению, к неловкой попытке приободрить, к созерцанию потолка… К метке, в конце концов, которую Осаму ощупал, вскинув руку, такую тонюсенькую в предплечье, что казалось совершенно невероятным, как ему вообще достало сил приволочь Чую сюда. Да еще и спустить вниз по довольно крутой лестнице. Даже вариант волоком казался фантастичным, ведь на теле совсем не обнаружилось свидетельствующих о подобном обращении синяков. Вопросов и у самого Чуи скопилось немало. Но теперь-то он понял, что если теперь спугнуть собеседника излишней резкостью — ответа на них, как и адекватности, ждать не стоит. А вот деликатность, которой Чуя до близкого знакомства с Осаму не всегда, если быть честным, мог похвастать, была способна вызвать откровенность. Расположить к себе, если при нынешнем положении дел это вообще было возможным — Чуя уже твердо решил, что ему лично симпатия от Осаму необходима ничуть не меньше свободы. Ведь это должно быть довольно грустно — жить с человеком, которому ты нисколько не импонируешь. Прабабка бы такого точно одобрять не стала, сочтя Чую никчемным, нерасторопным и глупым… если обобщать цензурно. В очередной раз поймав себя на желании ежедневно видеть Осаму в своей дальнейшей жизни, Чуя сам привстал и приблизился, не отрывая руки от его плеча. Разговор начистоту — осторожный, но искренний, на это Чуя решил поставить, надеясь, что ставка пусть и не целиком, но хотя бы в какой-то мере добудет ему выигрыш. — Мне много чего нужно в этой жизни, — пробурчал он. — Что именно ты имеешь ввиду? — А ты как будто не понимаешь? — недоверчиво отозвался Осаму. Но от руки не отстранился, словно бы ему и в самом деле была приятна такая незатейливая ласка. Чуя промолчал. Да еще и бровь выгнул, стоило только Осаму к нему развернуться. Тот недолго поизучал взглядом многозначно-осуждающее лицо — Чуя заметил, как нервно подрагивают уголки его губ, то ли из желания расплакаться, то ли из желания улыбнуться… Осаму не сделал ни того, ни другого. — В угол еще поставь, — зачем-то сказал он. — Ладно, прости, напомнило кое-что. — Травма детства? — Ага. Примерно так… Осаму вздохнул, поерзал, поводя из стороны в сторону тонкими плечами. Вид у него был такой, будто бы он так до конца и не решился рассказать Чуе что-то ужасно важное. Ну… или личное, по сути — равноценная информация. — Меня вот никогда в угол не ставили, — чтобы подтолкнуть его к откровенности, начал Чуя. — Матушка предпочитала другие меры наказания. Она вообще была в этом плане… весьма продвинутой. — Что, и не порола никогда? — Осаму скептично приподнял бровь. — Нет, ни разу. Я даже спрашивал у нее как-то — а чего так нежничать? Она отшучивалась кармой, маникюром, прочими модными штучками… Но сам я думаю, что ей просто силы воли не хватало кого-то ударить, хотя… — Хватило силы воли, чтобы не вызвать на твое спасение полицию. Чуя фыркнул. — Она бы и не вызвала, даже если б поверила тебе, — нехотя признал он. — Матушка всегда считала, что любую кашу нужно самому расхлебать, иногда до тошноты, но только тогда чему-нибудь да научишься. — А ты, судя по всему, так ничему и не научился? — Ну почему же! Я научился считать деньги, как только оторвался от родительской кормушки и начал зарабатывать сам. Потихоньку, но все-таки. — Считать, но не тратить? — Ну… всегда есть к чему стремиться? — А ты прямо философ, Накахара Чуя, с подобными рассуждениями про устремления. А я о подобном знаю притчу. К христианскому богу обратился с молитвой карлик, мол почему же мне не дозволено, как другим, внешне быть совершенством? Тот же ответил ему — как карлик ты уже настоящее совершенство. Может, не стоит пытаться, если не... Осаму бормотал беззлобно, словно и не пытаясь разъярить, либо же оскорбить, но каждое слово становилось для Чуи горсткой земли, хоронившей с таким трудом установленный контакт. Но к своему удивлению, Чуя вдруг обнаружил, что вовсе не испытывает обиды за какую-то невнятную историю о карлике, хотя подколы насчет собственного роста преследовали его еще со старшей школы. А напротив, обеспокоен тем, что Осаму вдруг склонился вперед, что путанная, завитая челка прикрыла ему глаза. Его тонкие плечи сейчас дрожали сильнее — будто от озноба. Ну кто бы мог подумать, что этот преступник недоделанный такой проблемный? Чуя тяжело вздохнул, настойчиво прогоняя от себя мысли о том, что вдобавок к давно уже почившей прабабке могла добавить его матушка, никогда не отличавшаяся особо жесткими воспитательными методами. Возможно, она бы без лишних слов и отвесила Чуе тяжеленный тумак, сочтя, что это он довел нестабильного из-за течки омегу едва ли не до истерики. — Иногда стоит попытаться, — вдруг произнес он. — Кстати для тебя я бы ничего не пожалел, — добавил Чуя, стараясь, чтобы эти последние слова прозвучали предложением поддержки, а не только хвастовством. — Сам же первый пожалеешь воды, — Осаму вдруг резко выпрямился, будто кто-то внутри его распустил спрессованную пружину. Мотнул головой так, что растрепанные волосы улеглись на бок. И растянул в улыбке губы, но в этот раз — как-то неестественно. Так антикварная маска улыбается с высокой полки. — Если я что-то сказал, так оно и есть. Несмотря на свою кротость, за ложь матушка всегда находила способ меня проучить. Так, что та теперь навсегда исключилась из списка моих привычек. Чуя и не заметил, как это его голос сделался таким спокойным. Наверное, в то мгновение, как стало ясно: Осаму на самом деле всего лишь боится. Последствий своего поступка, Чую, самого себя, всего сразу — не столь уж важно. Куда важнее, что это должно быть в силах Чуи — помочь ему умалить свои страхи, а в идеале — и вовсе избавиться от них. Иначе ну какой он альфа? — И как же ты свои делишки проворачиваешь? Неужели честно? Должно быть, сильно ты страдал, если так. Курить, что ли, не разрешали? — пробурчал Осаму, уже с явной ноткой злорадства. Дерзить не исподтишка, а нагло и прямо в лицо, Осаму, судя по всему, был способен лишь в моменты уверенности в себе. Это успокоило Чую. — Я тебя так сильно интересую? Хочешь больше узнать обо мне? — ответил он вопросом на вопрос, улучая удобный момент, чтобы притянуть Осаму к себе. Осаму не отстранился, не прильнул к нему, как, в общем-то, и ожидалось, но и не спешил отдалиться. — Между прочим, насчет курить — ты прав, — тоже совершенно неожиданно для себя признался Чуя, вспоминая старшую школу, когда, несмотря на блестящие отметки, он был уже бессилен усвоить ударную дозу знаний без десятка-другого затяжек. Никому никогда он бы не позволил узнать о правоте такого абсурдного на первый взгляд утверждения. Кроме Осаму, который внезапно не задрожал — затрясся в объятиях Чуи. А затем — расхохотался в голос. — Почему я не удивлен? — сдавленно просипел он, прикрывая ладонью блестящие от слез глаза. — Право, Накахара Чуя… Ты похож на примерную отличницу, которая только после вручения аттестата решила оторваться на полную катушку. В том числе — и за курение. Чуя спорить не стал. Зато невероятно ясно припомнил честнейший договор с матушкой о том, что после окончания школы никто его с сигаретой за руку ловить не будет. Взрослый человек решает свои взрослые проблемы сам. В том числе и такого щекотливого характера. А Чуя и тогда был привычен держать свои обещания. Первая сигарета в день прощания с детством запомнилась ему, пожалуй, на всю жизнь. Больше ни одна другая марка не приносила такой сладости. Впрочем, как и сейчас. — А ты сам-то «отличницей» не был? — благодушно поинтересовался в отместку Чуя. Осаму колко взглянул на него сквозь растопыренные пальцы — слипшиеся от влаги ресницы красиво обрамили хитро блестящие в полумраке глаза. — Нет, никогда не был, — вот так просто признался он. — От меня всегда были проблемы. Да до сих пор, наверное, есть. Я был… не таким, каким меня хотели видеть. И меняться не желал. Бунтовал. Сопротивлялся. Срывал идеально выверенные планы — иногда моего же собственного будущего. Неудивительно, что меня пытались осадить. Но, знаешь, не такой жизни я для себя желал. Хотя… вот это все немногим лучше. Он махнул рукой куда-то вперед, не слишком стремясь показать на что-то конкретное — подвал и подвал, западня и западня, что здесь еще нужно объяснять? Чуе и самому не было по душе это ощущение загнанности, какой-то глупой беспомощности, когда ты сам — уже взрослый и состоявшийся человек — вновь вынужден сидеть под арестом в своей комнате, будто глупый ребенок. Возвращаться к этому состоянию было просто ужасно. И пусть самому Чуе повезло не оказываться в такой ситуации слишком часто, Осаму-то… Осаму… — А спорим, что лучше бывает? — внезапно выпалил он. И крепче сжал в своей ладони пальцы Осаму. Тот лишь невнятно хмыкнул. — Не спеши с обещаниями, — наконец-то ответил он. — А сейчас — хватит уже языками чесать. Притащи-ка лучше сюда вон ту бутылку.