Пошипи меня тихо по имени: Свиток второй

Тренировки начались на следующий день после совещания и очень быстро перестали напоминать ставшие привычными занятия, скорее они были изощренной пыткой, замаскированную под заботу. Глеб, получив от Грозного в этот раз полный карт-бланш, взялся за моё обучение с энтузиазмом инквизитора, обнаружившего последнего еретика в округе. Новая методика была такая: я должен научиться входить в чужое сознание быстро, аккуратно, не оставляя следов и, самое главное, не теряя себя, с чем определенно всё ещё были проблемы. С тем парнем на ярмарке мне повезло: паразит был слабый, а я был на адреналине, у меня был якорь из Глеба. Но если «страница» окажется сильнее, или если их будет несколько, одного адреналина не хватит. — Представь, что ты не скользишь по глади воды, а ныряешь в озеро, — объяснял Глеб, сидя напротив меня в тренировочной комнате, которую лично оборудовал, использовав одну из малоиспользуемых лабораторий. Матов на полу и стенах было столько, что помещение напоминало детскую комнату или изолятор для буйных психов. — На дне — то, что тебе нужно. Но чем глубже ныряешь, тем сильнее давление. Если не рассчитаешь силы — не всплывёшь. Или всплывёшь, но не весь. — Прозвучало жутко. — Должно было, — кивнул Глеб без тени улыбки. — Когда ты залез в голову того парня, ты был там два часа. Знаешь, что было бы, если бы я не держал тебя? Ты бы растворился. Стал частью его сознания. Или частью паразита. Или они оба частью тебя. Я сглотнул. — Поэтому, у тебя по-прежнему будет якорь, — Глеб протянул мне ладонь. — Я. — Ты и так всегда рядом, — пробурчал я, но руку взял. Его ладонь была горячей, почти обжигающей, змею приходилось компенсировать зимний холод ускоренным метаболизмом и это сказывалось даже на человеческом облике. — Рядом — это не то же самое, что внутри, — сказал Глеб, и от того, как он это произнёс, у меня что-то ёкнуло в районе солнечного сплетения. — Когда ты ныряешь, я буду держать тебя за ментальный «поводок». Ты почувствуешь моё присутствие как тепло. Если станет плохо — потяни, я вытащу. Если перестанешь тянуть — вытащу сам. — Как аквалангист со страховочным тросом. — Примерно. Только трос привязан не к поясу, а к… — он помедлил, подбирая слово. — К чему? — К тому, что связывает нас, — уклончиво ответил Глеб и сжал мою руку чуть сильнее. — Начнём с простого. Закрой глаза и попробуй войти в моё сознание. Только верхний слой, не глубже. — Ты же говорил, мы слишком открыты друг другу и это не работает для тренировки. — Раньше — да. Но сейчас я специально закроюсь. Ты должен пройти через мой щит, не взламывая его, а… просочившись. Как вода через трещину в стене. Я закрыл глаза и потянулся, ощутив привычное скольжение по поверхности чужого сознания. Но вместо обычной открытости Глеба я упёрся в стену. Гладкую, зеркальную, без единого зазора. Профессиональный щит, не то что мои корявые попытки. Минуты я искал трещину. Две… Пять… Стена стояла. Я уже было начал злиться и тут же почувствовал, как щит стал плотнее. Глеб реагировал на мои эмоции, укрепляя защиту. — Не дави, — его голос звучал одновременно снаружи и внутри моей головы. — Не пытайся пробить. Ищи. Я перестал давить. Выдохнул. Расслабился. Перестал искать трещину и вместо этого просто… слушал. Стена была гладкой, но не мёртвой. Она дышала. И в ритме этого дыхания были паузы, крохотные, в долю секунды, когда щит чуть-чуть расслаблялся. Как моргание. Я дождался паузы и скользнул. Внутри было… тепло. Не жарко, как ладони Глеба, а уютно-тепло, как под одеялом зимним утром. И пахло… нет, не пахло, было хвоей, мокрой землёй, дымом. Запах Грязей. Запах места, который Глеб считал своим. И на самом краю этого тепла, на верхнем слое сознания, я увидел образ. Себя. Моё лицо, каким его видит Глеб: худое, бледное, с вечно удивлёнными глазами и прикушенной губой. Но, странное дело, в его восприятии я выглядел иначе, чем в зеркале. Мягче. Ярче. Будто кто-то подкрутил контраст и добавил тёплый фильтр. Если бы зеркало показывало мне каждое утро что-то такое, моя уверенность в себе была бы выше. «Таким он меня видит?» — Достаточно, — голос Глеба вытащил меня обратно. Я открыл глаза. Он сидел близко, очень близко, и смотрел на меня с выражением, которое я не мог прочитать даже с помощью всех своих новообретённых талантов. — Ты видел что-то, чего не должен был. — Я… — щёки горели. — Я не специально. — Знаю, — он убрал руку. Встал. Прошёлся по комнате. — Верхний слой — это то, о чём человек думает прямо сейчас. Ты должен быть готов увидеть что угодно. В том числе то, что касается тебя. — Ты думал обо мне, — тихо сказал я. Не вопрос. Утверждение. Глеб остановился у окна, спиной ко мне. Плечи — напряжённые, как перед прыжком. — Я всегда о тебе думаю, — сказал он так, будто признавался в преступлении. — Это проблема. — Для кого? — Для тренировки, — он обернулся, и на его лице снова была привычная маска лёгкой иронии. — Нужен другой подопытный. Где там братья-акробаты? Я хотел возразить, что мы можем продолжить, что я справлюсь, что его мысли обо мне — не проблема, а… Но он уже вышел. А я сидел на матах и прижимал ладонь к груди, потому что сердце колотилось так, будто я пробежал пять кругов по полигону.

***

Следующие две недели были адом и раем попеременно. Днём Глеб был тренером: жёстким, требовательным, иногда безжалостным. Он загонял братьев-оборотней, Риту и даже однажды Шурика в тренировочную комнату, и я учился входить в их головы: быстро, аккуратно, не нарушая целостности. Учился искать «трещины» в защите, скользить по поверхности, погружаться на глубину и, самое сложное, вовремя возвращаться. Вечером Глеб был другим. Тихий, уставший, молчаливый. Он садился рядом со мной на диване в нашей комнате, открывал ноутбук и делал вид, что работает, а сам краем сознания, я чувствовал, продолжал меня держать. Как будто боялся, что я развалюсь или потеряюсь, если он отпустит. Иногда мы разговаривали. О пустяках: об играх, о Марфиных экспериментах с суши, о Рите, которая тайком учила Шурика вязать крючком, и я даже не знаю, что для меня было большим шоком, что Рита всё ещё вяжет, не переключившись как обычно на тысячу других хобби, или что Шурик учится у неё с завидным усердием. О серьёзном: о книге, об Охотниках, о том, что будет дальше. О том, что не касалось ни книги, ни Охотников, но о чём мы оба думали и оба молчали. А ночью… Ночью Глеб спал рядом. Мы по-прежнему просто делили одну комнату, спали рядом, но привычное расстояние давно и бесповоротно между нами сократилось. Я засыпал на своей половине кровати, пытаясь держать иллюзию дистанции, а просыпался на его. Или наоборот. Или посередине, запутавшись в чужом одеяле, с горячей рукой Глеба поперёк живота и его дыханием в затылок. Кот, этот мохнатый предатель, устраивался у нас в ногах и урчал так, что стены дрожали. Однажды, когда я проснулся вплотную к Глебу, лицом к лицу, нос к носу, едва не заорал от неожиданности. Он не спал. Смотрел на меня своими золотыми глазами, и в полумраке они светились, как у кошки. — Ты пришёл сам в этот раз, — сказал он тихо. — Во сне. Потянулся ко мне и подполз, как червяк. — Я… извини, — пробормотал я, пытаясь отодвинуться, но он не отпустил. Рука на моей пояснице, тяжелая и тёплая, держала крепко, но не больно. — Не извиняйся. Тебе снилось что-то плохое. Я почувствовал, — его пальцы чуть сжались, притягивая ближе. — Книга? — Не помню, — честно ответил я. Тренировки совершенно выматывали и я проваливался по ощущениям в черноту, стоило закрыть глаза. Помнил только холод, темноту и шёпот. И то, как вновь стало тепло, когда я… когда я оказался здесь. — Тогда спи, — сказал Глеб и закрыл глаза. Я хотел возразить, что не могу спать в такой позиции, что это неловко, что утром будет стыдно. Но его дыхание уже выровнялось, а тепло от его тела растекалось по моей спине, добиралось до пальцев на ногах, которые вечно мёрзли. Я закрыл глаза и провалился в самый спокойный сон за последние месяцы. Утром мы не обсуждали это. И на следующую ночь. И через неделю, когда это стало привычкой просыпаться вместе. Только однажды Глеб, увидев, что я опять устраиваюсь отдельно, молча сдвинул подушки. Я открыл рот, закрыл. Открыл снова. — Это ради… экономии времени и сил? — Ради того, чтобы ты не просыпался от движения и перепада температуры каждую ночь, — ответил Глеб, расправляя подушки. — И ради моей спины. У тебя острые локти, они больно впиваются в мой бок, когда ты пытаешься грести ими по кровати, подползая ближе. Больше мы эту тему не поднимали.

***

Всё изменилось в четверг. Обычный, ничем не примечательный четверг, если не считать того, что Марфа в честь масленицы наготовила тонны блинов, и половина сотрудников лежала в блинной коме в кабинетах, держась за животы. Тренировка в тот день прошла тяжело: я пытался «нырнуть» глубже обычного в сознание Олега и нарвался на защитный рефлекс — оборотень от неожиданности полуобратился и чуть не откусил мне руку. Глеб среагировал мгновенно, вытащив меня из чужой головы одним рывком «поводка», но я всё равно огрёб — голова раскалывалась, из носа шла кровь, руки тряслись. — На сегодня хватит, — отрезал Глеб, подхватив меня под локоть и почти волоком утащив из тренировочной комнаты. Олег виновато бормотал извинения где-то сзади, Ваня молча протягивал ему салфетки, так как Глеб, растаскивая нас, несколько помял многострадальный нос оборотня. В нашей комнате Глеб усадил меня на кровать и ушёл в ванную. Вернулся с мокрым полотенцем, прижал к моему затылку. Потом — к лицу, аккуратно стирая кровь из-под носа. Его движения были точными, уверенными, почти медицинскими, но руки, я чувствовал, чуть подрагивали. — Больно? — спросил он. — Терпимо. — Врёшь. — Конечно вру, — я попытался улыбнуться, но гримаса вышла кривая. — Ещё раз так нырну — и привыкну. — Ещё раз так нырнёшь — и я отстраню тебя от тренировок на неделю, — Глеб убрал полотенце, осматривая моё лицо. Его пальцы задержались на моей скуле, скользнули к виску, убирая прилипшие волосы. Привычный жест. Мы оба к нему привыкли. Но в этот раз… в этот раз его рука не убралась. Ладонь легла на мою щёку. Горячая. Я перестал дышать. — Мить, — голос Глеба был хриплым, незнакомым. — Я не могу так больше. — Как так? — Вот так, — он провёл большим пальцем по моей скуле, и я почувствовал, как что-то внутри, сдерживаемое месяцами, начало трескаться. — Держать тебя и не держать. Быть рядом и делать вид, что мне достаточно. Засыпать с тобой и просыпаться с мыслью, что ты уйдёшь… или уползешь на свою половину, если заметишь, что мы снова рядом, — его лоб коснулся моего. Горячий. — Я пытался быть терпеливым. Не давить. Ждать, пока ты будешь готов. Но каждый раз, когда ты лезешь в чьё-то сознание, и я чувствую, как ты уплываешь, как тебя затягивает… — Глеб. — Мне страшно, — сказал он, и от этого признания у меня перехватило дыхание. Глеб не боялся ничего. Глеб — Полоз, глава клубка, человек, который шутя укладывал оборотней и гипнотизировал Охотников. Он не мог бояться. Но голос не врал, и глаза не врали — золотые, без щитов, без иронии, без привычной маски. — Мне тоже страшно, — прошептал я. — Всё время. Что не справлюсь, что подведу, что книга… Но когда ты рядом, мне не страшно. Вообще. Он поцеловал меня. Не так, как украдкой в лифте — мимолётно, дразняще, с расчётом на зрителей и поток смущенных возмущений. По-настоящему. Губы были горячие, чуть обветренные, настойчивые. У поцелуя был вкус чая и мёда, который Глеб пил перед сном. Мои руки сами нашли его плечи, вцепились, притянули ближе. Я целовался раньше — пару раз, на вечеринках, бездумно и неловко, в прошлой жизни, — но это было совсем другое. Это было как нырнуть в тёплую воду после долгой зимы: тело расслабляется, мозг отключается, остаётся только ощущение. Глеб отстранился первым. Тяжело дышал. Зрачки — вертикальные щёлки в расплавленном золоте. — Если ты сейчас скажешь «давай останемся друзьями» — я не отвечаю за последствия, — предупредил он, фыркнув, и я рассмеялся, нервно, срывающимся голосом, чувствуя, как отпускает напряжение, копившееся неделями. — Мы никогда не были друзьями, — сказал я. — Ты с самого начала меня пас с совершенно не дружескими мыслями. — Ты умеешь быть поразительно наблюдательным, когда хочешь, — подтвердил он. — С того дня в бане, когда ты прикрывался котом, особенно. Знаешь, какой ты был? — Жалкий? — Настоящий, — он снова коснулся моего лица, и его пальцы скользнули вниз, по шее, к ключице. По коже побежали мурашки. — Ты единственный, кто ни разу не посмотрел на меня со страхом. Даже когда я обернулся при тебе впервые. Даже когда узнал, что я могу залезть тебе в голову. Ты просто… принял. И потребовал, чтобы я тоже тебя принял. Таким, какой ты есть. — Я тогда просто ничего не понимал… — Это-то и было прекрасно, — он улыбнулся, и я подумал, что эта улыбка, без иронии, без ехидства, просто тёплая, мне нравилась больше всего. В ту ночь мы не сразу заснули. Лежали рядом, повернувшись друг к другу, и разговаривали, тихо, чтобы не разбудить кота. О глупостях. О серьёзном. О том, как Глеб нашёл меня, когда я заблудился в лесу в детстве, я почти этого не помнил, но в его памяти момент сохранился отчетливо. И после он тащил меня на спине через весь лес, потому что я не мог идти от боли и помутнения после укуса. — Ты был такой тяжёлый для своих восьми лет, — вспомнил он. — И орал мне в ухо. Ну, когда мог орать. — Я помню… обрывками. Золотые глаза. Шипение. Думал, это змеи. И, кстати, это был ты тем, кто меня укусил, не нужно скидывать с себя ответственность! — возмутился я. — Это был я, — согласился он довольно. Я засмеялся, уткнувшись ему в плечо, и его рука привычно легла на мою поясницу. Только теперь это не было «случайным» или «во сне». Он держал меня осознанно, и я осознанно придвинулся ближе, закидывая ногу на его бедро. — Мить, — предупредил Глеб, и в его голосе я услышал что-то, от чего стало жарко. — Если ты так ляжешь, я не усну. — А если я не хочу, чтобы ты уснул? Он замер. Я чувствовал, как его тело напряглось: каждая мышца, каждый нерв. Ментально он стоял на пороге, ждал разрешения, приглашения, хоть чего-нибудь определённого. Потому что Глеб, при всей его самоуверенности и наглости, боялся ошибиться. Боялся, что я испугаюсь, оттолкну, передумаю. «Дурак… Ладно, оба дураки», — шепнул я по нашей связи. Я поцеловал его первым. Неловко — промахнулся мимо губ и попал в подбородок, но он перехватил, направил, углубил. Его руки скользнули под мою футболку, пальцы, горячие, почти обжигающие, прошлись по рёбрам, по животу. Я дёрнулся от щекотки, прыснув от смеха в поцелуй. — Ты невозможный, — выдохнул Глеб мне в губы, и я почувствовал его улыбку. — Я стараюсь. Он навис надо мной, упираясь руками по обе стороны моей головы, я увидел его целиком: без масок, без щитов, без ёрничества. Глеб смотрел на меня так, будто я был чем-то невозможным. Чудом, которому он боялся поверить. — Ты уверен? — спросил он, и это была не формальность. Он давал мне последний шанс передумать, зная, что я не передумаю. — Заткнись и иди сюда, — ответил я, притянув его за шею. Дальше было размыто, горячо, сбивчиво. Неловкие моменты, над которыми мы оба смеялись: мой локоть в его ребро, его зубы (чуть более острые, чем у человека) оставившие след на моём плече, кот, возмущённо свалившийся с кровати и демонстративно удалившийся на кухню, решив, что ему ещё нет восемнадцати для просмотра такого контента. Были моменты, когда я не понимал, где заканчиваюсь я и начинается он, и в этот раз не из-за ментальной связи, а просто потому, что так бывает, когда двое, которые слишком долго ходили вокруг да около, наконец, перестают ходить.