Пошипи меня тихо по имени: Свиток второй

Футболка полетела куда-то в темноту. Его — следом. Кожа прижалась к коже и я вдруг понял, какой он горячий. Везде. Будто внутри него тлеет печь. Мои руки, вечно ледяные, легли на его грудь, скользнули на живот, и он тихо шипел от контраста, но не отстранялся, а жадно притягивал ближе. — Руки как у мертвеца, — пробормотал он, целуя мою шею. Я хотел обидеться, но его язык прошёлся по тому месту, где когда-то были следы змеиного укуса, и все обиды были мгновенно забыты. — Это потому что ты забираешь всё тепло, — выдавил я. — Нагреешь — перестану… — Нагрею, — пообещал он. — Не сомневайся. И нагрел. Его руки, его губы, его тело, — всё работало с одной целью, методичной и безжалостной, как тренировка, только вместо ментальных щитов он разбирал мои последние. Я и не знал, что можно так: одновременно смеяться и задыхаться, чувствовать себя уязвимым и защищённым, хотеть ускорить и растянуть каждую секунду. Его рот спустился ниже, по ключице, вдоль груди, горячим пунктиром поцелуев, от которых кожа горела и покрывалась мурашками одновременно. Языком обвёл сосок и я дёрнулся, не готовый к тому, какой резкой и острой окажется эта вспышка удовольствия. Глеб поднял змеиные глаза на меня и выглядел при этом до неприличия довольным. — Чувствительный, — констатировал он тоном человека, записывающего научные наблюдения. — Заткнись. — Не-а. Он повторил, медленнее, с нажимом, проведя языком по одному, потом по другому, пока я не вцепился ему в волосы и не потянул вверх, потому что терпеть это молча не получалось, а стонать в голос было ещё рано — гордость не позволяла. Глеб подчинился рывку, вернулся к моим губам и поцеловал так, что гордость сдохла в мухах и осталась с одеждой где-то на полу. Поцелуй был глубокий, мокрый, жадный, его язык скользил по моему, и я чувствовал привкус мёда и что-то ещё, терпкое, его собственное, отчего голова шла кругом. Бёдра двигались сами, я прижимался к нему, тёрся, и чувствовал через тонкий хлопок штанов, что он твёрдый и горячий, и от этого знания в животе скручивалось туго и сладко. Глеб выругался сквозь зубы, коротко, невнятно, перехватил мои бёдра обеими ладонями и прижал к кровати, останавливая. — Погоди, — голос у него сел окончательно. — Дай… секунду. Иначе я кончу в штаны как подросток, и это будет унизительно для нас обоих. — Только для тебя, — поправил я, задыхаясь. — Мне будет лестно. — Ты ещё успеешь пожалеть о сказанном, — усмехнулся Глеб мрачно и многообещающе. Его руки, однако, никуда не делись, только сменили тактику. Пальцы подцепили резинку моих штанов и потянули вниз, неторопливо, давая время возразить. Я не возразил. Приподнял бёдра, помогая, и штаны вместе с бельём съехали куда-то к лодыжкам, а потом за край кровати. Холодный воздух коснулся разгорячённой кожи, и я невольно вздрогнул. Глеб накрыл меня собой, тяжело, обжигающе, и вздрагивать расхотелось. Он смотрел. Не отводя глаз, не стесняясь, и во взгляде было что-то хищное, от чего хотелось одновременно спрятаться и раскрыться полностью. Его ладонь скользнула по моему бедру, по внутренней стороне — туда, где кожа тонкая и нервы близко, — и я задохнулся. — Красивый, — сказал Глеб, и в его исполнении это прозвучало не как комплимент, а как диагноз. Или приговор. — Это контузия после тренировки. Тебе показалось. — Мить, — он наклонился, прикусил мочку уха, провёл языком вниз по шее, — хоть раз в жизни прими комплимент молча. Я хотел огрызнуться, но его ладонь легла туда, где я хотел её больше всего, обхватила горячо, плотно, уверенно, и вместо слов из горла вырвался звук, которого я раньше от себя не слышал. Что-то между стоном и всхлипом, постыдное и совершенно неконтролируемое. Глеб двинул рукой подбирая ритм, нажимая, и я запрокинул голову, вжавшись затылком в подушку. Ладонь была сухая, жёсткая, горячая, как нагретый камень, и каждое движение отдавалось в позвоночнике. — Ещё, — я сам не узнал свой голос, — Глеб, ещё… — Куда торопишься, — но руку ускорил, провернул запястье, провёл большим пальцем по головке и меня выгнуло дугой. Он придержал меня второй рукой поперёк живота, прижимая к кровати, и от этого сочетания ласки и контроля в голове стало пусто и звонко. А потом он остановился. — Не смей, — прохрипел я. — Тш-ш, — Глеб поцеловал меня в живот, и его губы двинулись ниже. Ниже. По дорожке волос, по тазовой кости, по складке бедра. Его дыхание опалило кожу, влажное, рваное, и я понял, что он сейчас сделает, за секунду до того, как он это сделал. Глеб был… осторожным. Непривычно осторожным для человека, который на тренировках гонял меня без жалости. Каждое прикосновение — вопрос. Каждая пауза — ожидание ответа. Он читал меня не мыслями, телом, дыханием, тем, как я хватался за его плечи, когда было слишком хорошо, и тем, как замирал, когда что-то было незнакомо. — Не зажимайся, — прошептал он. — Скажи, если что не так. — Всё так, — выдохнул я, обхватывая его ногами, и он застонал, низко, гортанно, с тем самым шипящим призвуком, от которого я сходил с ума ещё тогда, когда даже не понимал почему. Его рот, горячий, мокрый, невозможный, обхватил меня, и мир перестал существовать. Всё сузилось до этого ощущения: жар, давление, скольжение языка, медленное, изучающее, будто он запоминал. Я подавился воздухом, рука метнулась вниз, пальцы зарылись в волосы, и Глеб в ответ застонал, вибрацией, которая прошла через меня насквозь, от паха до кончиков пальцев на ногах. Он двигался неторопливо, забирая глубже, выпуская снова, и снова, пока я не начал всерьёз терять связь с реальностью. — Стой, — я потянул его за волосы, не уверенный, хочу ли я действительно, чтобы он остановился. — Стой, я сейчас… Глеб выпустил меня, медленно, напоследок проведя языком по всей длине, и это было чистое издевательство. Выпрямился, облизнул припухшие, блестящие губы, и выглядел так, будто знал про что-то, чего я ещё не знал. — Ты… — начал я. — Я, — согласился он. Я сел, дотянулся до резинки его штанов, последнего оставшегося на нём предмета одежды, и потянул. Руки подрагивали, от желания или от остаточной нервозности… чёрт разберёт. Глеб помог, приподняв бёдра, и штаны отправились к моим. И вот тут я наконец увидел его. Целиком. Без масок, без щитов и без одежды (хотя без одежды я уже его видел и не раз, но этот был особенный). Длинные линии мышц, кожа золотистая даже в полумраке, живот плоский, с тонкой дорожкой волос, которая вела вниз, к… Ну. К тому, о чём я старался не думать те месяцы, когда мы делили кровать и я просыпался, прижатый к нему спиной. Он был возбуждён, очевидно, наглядно, и я залип, чего уж там. Глеб не торопил. Ждал, пока я насмотрюсь, пока переварю. Когда я протянул руку и коснулся ладонью сначала живота, потом ниже, осторожно обхватив пальцами, он шумно выдохнул и прикрыл глаза. Твёрдый, тяжёлый в ладони, горячий и от первого же движения Глеб подался бёдрами навстречу. — Обхвати крепче, — попросил он, и я послушался. Его рука легла поверх моей, направляя, показывая ритм, и это было одновременно интимнее и развратнее всего, что я мог вообразить. Через несколько движений его рука убралась, он доверился мне, откинулся на локти, запрокинув голову, и я видел, как напрягаются жилы на его шее, как ходят желваки, как он закусывает нижнюю губу, сдерживая звуки. Я не хотел, чтобы он сдерживался. Ускорил руку, сжал крепче, провёл большим пальцем так, как делал себе, когда было невтерпёж, и Глеб зашипел. По-настоящему зашипел, змеиным, нечеловеческим звуком, от которого у меня волосы на загривке встали дыбом — не от страха, а от чего-то прямо противоположного, тёмного и жадного, что сворачивалось внизу живота тугой пружиной. — Мить, — его голос был неузнаваемый. Рваный, низкий, с вибрацией, которая шла откуда-то из грудной клетки. — Мить, если ты продолжишь… — То что? Он открыл глаза. Золото затопило радужку полностью, зрачок — тончайшая чёрная нить. — То я не смогу остановиться, — сказал он. — И я не хочу не так. Не наполовину. Я понял, что он имеет в виду. Рука замерла. Сердце колотилось где-то в горле, бешено, неровно. Внутри боролись две силы: одна — паника, чистая и первобытная, потому что я ни разу, ни с кем, и всё это было огромным, неизведанным, пугающим; вторая — голод. Не физический даже, какой-то иной, глубинный, словно тело знало то, чего разум ещё не сформулировал: что мне нужен Глеб. Весь. Без остатка. — Я не делал этого раньше, — сказал я, и голос не дрогнул, хотя стоило ему нечеловеческих усилий. — Ни с кем. Вообще. Глеб кивнул. На его лице не было ни удивления, ни снисходительности, только сосредоточенная нежность, от которой у меня сжалось что-то за рёбрами. — Я знаю, — сказал он. — Мить, мы можем… — Я хочу. Целиком. Всё, — я перебил, потому что если бы он начал предлагать альтернативы и компромиссы, мой мозг нашёл бы десяток причин для отступления. — Просто… покажи. — Покажу, — он наклонился, поцеловал меня в лоб, так мягко, что защипало глаза, потом в кончик носа, потом в губы. Долго. Пока дыхание не выровнялось, пока я не расслабился в его руках, пока паника не свернулась и не уснула в углу сознания. — Повернись. Я повернулся на живот, уткнувшись лицом в подушку. Подушка пахла им, чаем, хвоей, чем-то неуловимо змеиным. Глеб лёг рядом, на бок, провёл ладонью вдоль моего позвоночника, от шеи до копчика, медленно, как по карте, которую рисуют впервые. Пальцы задерживались на каждом позвонке, на впадинках между лопатками, на пояснице, там, где мышцы были напряжены до каменной твёрдости. — Расслабься, — его губы коснулись моего плеча. — Я не укушу. Сегодня. — Обнадёживает, но почему-то я тебе не верю, тебе только дай шанс обглодать мои косточки… Он засмеялся, выдохнув в кожу, и начал покрывать позвоночник поцелуями. Лопатки. Поясница. Ямочки над ягодицами, о существовании которых у себя я даже не подозревал, пока его язык не обвёл одну из них и меня не прошибло разрядом от макушки до пяток. Его руки легли на мои ягодицы, уверенно, собственнически, развели, и горячее дыхание коснулось того места, о котором я старался не думать, пока думал. — Глеб, что ты… — начал я и осёкся, потому что его палец горячий, мокрый от слюны коснулся входа, и мир свернулся в точку. Я вздрогнул всем телом, машинально сжавшись, и он выждал, потом повторил, мягче, медленнее, обводя кругами так, будто у него было всё время мира. Стыд вспыхнул и погас, утопленный ощущением. Мышцы расслаблялись сами, помимо воли, потому что тело оказалось умнее головы и точно знало, чего хотело. — Ох, — сказал я в подушку. Красноречиво, ничего не скажешь. Глеб довольно хмыкнул, по бедрам прошла вибрация от поцелуев, и продолжил. Палец проталкивался внутрь, неглубоко, дразняще, и я обнаружил, что мои бёдра двигаются сами, подаваясь назад, навстречу, и что я издаю звуки, которые при других обстоятельствах заставили бы меня провалиться сквозь землю от стыда. Потом он остановился. Я издал протестующий звук, за который в обычное время было бы стыдно, и я услышал, как открывается ящик тумбочки. Щелчок крышки. Прохладная скользкая жидкость коснулась кожи, и я невольно дёрнулся. — Холодное, — пожаловался я. — Ты подготовился заранее, — добавил возмущенно, осознав, что именно за жидкость он вылил на мои ягодицы. — Сейчас согреется, — Глеб растёр смазку пальцами, нагревая, и коснулся снова. Мышцы сопротивлялись рефлекторно, он не давил, просто гладил, кругами, пока тело само не впустило. Ощущение было непривычным, но не болезненным. Скорее — странным. Присутствие, наполненность, чужие пальцы внутри, и от этой мысли кровь бросалась в лицо и ещё кое-куда. — Нормально? — спросил он, и его голос был таким напряжённым, таким сдержанным, что я понял: ему это давалось не легче, чем мне. — Да… да, продолжай. Он двигал пальцем медленно, давая привыкнуть, потом добавил второй. Вот тут я зашипел, не по-змеиному, по-человечески, от тянущего, непривычного растяжения. Глеб замер. — Дыши, — его лоб прижался к моей лопатке, горячий, мокрый. — Просто дыши, Мить. Я дышал. Медленно, глубоко, пока дискомфорт не смазался, не перешёл во что-то другое, тягучее, пульсирующее, на грани. Его пальцы двинулись снова, и на одном из движений он задел что-то внутри, от чего перед глазами вспыхнуло белым и из горла вырвался стон, откровенный, неприкрытый. Бёдра дёрнулись сами. — Вот так, — прошептал Глеб, и в его голосе было столько концентрированного желания, что у меня потемнело в глазах. — Вот так, хороший… — Не смей… называть меня… хорошим… в такой момент, звучит как сцена их порнухи, — выдавил я, и он засмеялся рвано, задушенно. — Но ты хороший, — его пальцы двинулись снова, безошибочно находя ту же точку, и меня выгнуло. — Ты потрясающий. Ты не представляешь, как ты сейчас выглядишь. Как всё, чего я когда-либо хотел, — сказал Глеб совершенно серьёзно, и я заткнулся, потому что на такое нечего было ответить. Я почувствовал третий палец и вцепился в простыню, жмурясь, пережидая тянущую вспышку боли, которая таяла медленно, мучительно, превращаясь в болезненное удовольствие. Глеб целовал мою спину, лопатки, шею, плечи, и нашёптывал что-то, наполовину слова, наполовину шипение, и по связи тянулось его ощущение: жар, нежность, голод, потрясение, и от этого двойного потока, своего и его, я плыл, проваливался, терял границы. — Хватит, — выдохнул я. — Хватит, я готов, иди сюда. — Перевернись, — попросил он, и голос у него дрожал. — Я хочу видеть тебя. Я перевернулся на спину, Глеб навис надо мной, упираясь руками по обе стороны моей головы. Его тело блестело от пота в тусклом свете ночника, волосы прилипли ко лбу, а глаза… Он вошёл медленно. Так медленно, что я чувствовал каждый миллиметр: растяжение, давление, наполненность, от которой перехватывало дыхание. Тело сопротивлялось, принимало, сопротивлялось снова, и Глеб замирал каждый раз, давая привыкнуть, целуя мои сжатые губы, мои закрытые веки, мои пальцы, вцепившиеся ему в плечи. — Дыши, — снова его голос, хриплый, надтреснутый. — Мить, дыши, смотри на меня. Я открыл глаза. Золото. Близко. Его лоб прижимался к моему, и я видел, как ему тяжело сдерживаться, мышцы рук подрагивали от напряжения, на шее бился пульс, и по связи я чувствовал, каких усилий ему стоит не двигаться, не вбиться, не… — Двигайся, — сказал я, обхватывая его ногами и притягивая ближе, глубже, и он застонал, низко, гортанно, с тем самым шипящим призвуком, от которого я сходил с ума ещё тогда, когда даже не понимал почему. Первые движения были осторожными, пробными. Ритм — медленный, размеренный, как прибой. Глеб двигался, и я чувствовал его целиком, каждый толчок отдавался глубоко, тупой тягучей волной, в которой боль мешалась с удовольствием, и с каждым разом удовольствия становилось больше. Он менял угол, подстраивался, и когда нашёл нужный, я вскрикнул, вцепившись ему в спину, и, кажется, оставил ногтями борозды на лопатках, потому что Глеб зашипел и ускорился. — Вот так? — выдохнул он мне в шею. — Да... Да, вот так, не останавливайся, пожалуйста… Он не остановился. Наращивал ритм, плавно, неумолимо. Кровать скрипела тихо, ритмично, и где-то на периферии сознания я подумал, что стены тут тонкие, что может быть соседи за стенкой, что… а потом Глеб перехватил мои бёдра, приподнял, изменив угол, и вошёл так глубоко, что все мысли о стенах, соседях и репутации вылетели из головы. Я стонал в его плечо, кусал, зализывал, и он отвечал тем же: зубами по моей шее, языком по ключице, рукой между нами, обхватив меня и двигая в такт толчкам. Всё смешалось: влажные шлепки кожи, его рваное дыхание, мои стоны, скрип кровати. Ощущения: жар внутри и снаружи, тяжесть его тела, его рука на мне, его запах… от чего сносило крышу. По ментальной связи хлестало его удовольствие, густое, тёмное, обволакивающее, и моё собственное мешалось с ним, усиливалось, резонировало, пока я не перестал понимать, чьё наслаждение чувствую. — Мить, — его голос ломался, — Мить, я сейчас… — Вместе, — я притянул его ближе, сжал ногами, и Глеб толкнулся резче, глубже, сбившись с ритма. Его рука на мне ускорилась, большой палец прошёлся по головке — мокрой, скользкой, — и меня накрыло. Не волной — лавиной. Мышцы свело, в глазах побелело, и из горла вырвалось его имя, рваное, сорванное. Глеб последовал через мгновение, вжавшись в меня, содрогаясь всем телом, и его стон — низкий, шипящий, вибрирующий, — я чувствовал кожей и позвоночником. По связи прокатилась волна, тёплая, золотая, ослепляющая, и на секунду я не был собой. Я был им. Нами. Чем-то общим, переплетённым так тесно, что не разорвать. Когда мы, наконец, затихли, я лежал на его груди и слушал, как бешено колотится его сердце, неровно, торопливо, совсем по-человечески. Мой собственный пульс стучал где-то в горле, в ушах, в кончиках пальцев, которые вцепились в его бок и не собирались отпускать. Между нами было мокро, липко, и нормальный человек, наверное, побежал бы в душ, но у меня не осталось ни единой функционирующей мышцы, и судя по тому, как Глеб обмяк подо мной — у него тоже. — Жив? — спросил Глеб, зарываясь носом в мои волосы. — Не уверен. Проверь. Он засмеялся, тихо, вибрацией в грудной клетке, которую я чувствовал всем телом. — Знаешь, — сказал он после паузы, — я готовился к этому моменту. Продумывал, что скажу. Что-нибудь красивое, важное. Про то, как долго ждал. Про то, что ты изменил мою жизнь. — И? — И в голове пусто. Только ты. И этот чёртов кот, который скребётся в дверь. Я прислушался. Действительно — из-за двери доносилось требовательное «мяу», перемежающееся скрежетом когтей. Психанув, он ушел и захлопнул за собой дверь в комнату, а теперь, дождавшись, когда мы закончим, настойчиво напоминал о себе и требовал личного портье. — Если не открою, он будет мстить и, в отличие от обычного кота, испорченными кедами я не отделаюсь, — с сожалением выпутавшись из рук Глеба, я накинул первые попавшиеся штаны и открыл дверь. Кот вошёл с видом оскорблённого монарха, запрыгнул на стол и, повернувшись к нам задом, свернулся клубком. — Кажется, он обиделся, — заметил Глеб. — Он переживёт. Я вернулся в кровать. Глеб утянул меня на себя, устраивая поудобнее, и его ладонь прошлась по моей спине длинным, ленивым движением. Потом ниже, по пояснице, по ягодице, собственнически, бездумно, как гладят что-то, что наконец стало твоим. Я не возражал. Мне нравилось быть его. Это было спокойнее, чем что-либо в моей жизни до этого. Его рука обхватила меня поперёк груди, притягивая. Глеб уткнулся лицом мне в шею, и его дыхание стало моим персональным снотворным. — Мить? — М? — Ты мой. Ты это знаешь, да? — Ты мой якорь, — ответил я, переплетая наши пальцы. — И если ты сейчас начнёшь говорить про Невесту Полоза, я ударю тебя подушкой. — Спутник, — поправил Глеб, улыбаясь мне в шею. — Маяк. Называй как хочешь. Я назвал его по имени. Тихо, одними губами, как делал когда-то во сне, когда не знал ещё, что он слышит. Глеб сжал мою руку в ответ, и больше ничего не нужно было говорить. Утром я обнаружил три вещи. Первое: Глеб красиво спит. Серьёзно, это нечестно. Человек (ну, не совсем) не имеет права выглядеть как рекламный плакат шампуня, особенно с прядью, упавшей на нос, и приоткрытыми губами. Второе: на моём плече остался засос размером с небольшое государство. Третье: я ощущал Глеба иначе. Ментальная связь, которая раньше была как тонкая нить между двумя стаканчиками, превратилась в… канат. Тёплый, пульсирующий, неразрывный. Я чувствовал его состояние: покой, сытую усталость, довольство, — так же отчётливо, как своё собственное. — Это нормально? — спросил я, когда он проснулся и потянулся, не стесняясь наготы. — Для нагов — да, — он перехватил мой взгляд и усмехнулся. — Связь укрепляется при… физическом контакте. — Ты мог бы предупредить. — Ты мог бы не быть таким торопливым, — парировал Глеб и потянул меня к себе, целуя в висок. — Нравится? Нравилось. Чувствовать его не разумом, а чем-то более глубоким. Но мне нужно было убедиться: — Ты тоже… меня чувствуешь? Так же? — Сильнее, — ответил он без паузы. — Ты для меня как маяк в тумане, помнишь? Теперь туман рассеялся. Я уткнулся лбом ему в ключицу, скрывая глупую и абсолютно дурацкую улыбку.

***

На завтрак мы пришли вместе, как обычно. Ничего не изменилось — снаружи. Глеб шёл чуть впереди, я — за ним, как тень недосыпа. Но в столовой, когда мы сели за привычный стол, Рита подняла глаза от тарелки, принюхалась, посмотрела на меня. Потом на Глеба. Потом снова на меня. И расплылась в самой широкой и самой зубастой улыбке, которую я видел на её лице. — Ни слова, — предупредил Глеб. Рита молча подвинула мне тарелку с блинами и подмигнула. Шурик продолжал невозмутимо жевать. А у меня на шее алел засос, и ни один ворот в мире не помог бы это скрыть от глазастой нечисти с феноменальным обонянием. Но мне, впервые, было абсолютно всё равно.