Тот, кто приходит с темнотой

Кандалы и ошейник отщелкиваются, падают на постель. Кровать жалобно скрипнула, я почувствовал теплое дыхание у самого уха и услышал жаркий шепот: — Ты уверен? Я буду очень нежным… Тебе понравится… Он прикоснулся губами к мочке уха, я задрожал, попытался спихнуть его. Мой супруг резко отстранился, открыв глаза, я увидел его сидящим в кресле: — Что ж. По законам нашей расы до первой брачной ночи — ты мне никто. Ирои , сегодня ты мой гость, а вот утром иди на все четыре стороны и сам о себе заботься. Надоест — вернешься. Но только на моих условиях, — он улыбнулся, язвительно, словно предвкушая момент моего возвращения, повернулся к стене, и там тут же появилась дверь. — Там стоит ванна с теплой водой, через час в комнате появится ужин. Отдыхай. И мой несостоявшийся супруг исчез, оставив меня в блаженном одиночестве. Я отправился в ванну, все еще опасаясь, что ночной житель не сдержит слово и появится вновь ночью. Лежа в теплой, пахнущей травами воде, я боялся закрыть глаза. Мне казалось, что стоит лишь на мгновение расслабиться, и он вновь окажется рядом. Но ночной житель остается верен своему слову. В полной тишине я ем свой ужин. С удивлением понимаю, что даже во время праздников моя семья питалась гораздо скромнее. Зарывшись в ворох теплых и легких одеял, я все никак не могу заснуть, свечи горят, отбрасывая причудливые, живые тени на стены комнаты. И эти тени словно живут своей жизнью, ласково касаясь светлых стен, они плавно скользят по огромной комнате, как истинные хозяева помещения. И в этой темноте мне чудится чужое присутствие, я жду, когда тьма начнет сгущаться, и появится он. Но время течет, а ночной житель не появляется, и глаза закрываются сами собой. — Вставай и убирайся из моего дома. Это первое, что я слышу утром. Он стоит возле моей постели, и неотрывно смотрит на меня. — Если ты, конечно, не передумал, — эта фраза звучит уже ласково. — Нет, отвернись, дай мне одеться. — Как будто я что-то не видел еще, — но он отворачивается. С отвращением натягиваю на себя вчерашний мой «свадебный наряд». Зябко ежась, стою босыми ногами на полу. — Ты не мог бы дать мне другую одежду? В этой я замерзну раньше, чем долечу домой. Он начинает смеяться, с трудом успокоившись, смотрит на меня: — Ты не сможешь преодолеть границу самостоятельно. Ирои, ты никогда не вернешься в то место, которое называешь домом. Да и зачем? Ты там не нужен никому. Я не обязан тебя одевать, но за такую великолепную шутку — так и быть держи! На моей кровати тут же появляются теплые сапоги и подбитый мехом плащ. Мне хочется наорать на него, ударить, но я молча проглатываю оскорбление. Если ночной сорвется в ответ… Натягиваю сапоги, набрасываю плащ, и он берет меня за руку. Мы оказываемся на заснеженной улице, он отстраняется от меня и исчезает. — Постой! — я кричу в пустоту. Он вновь оказывается рядом. — Как мне тебя найти если что? — Запомни его, — он кивает на белоснежный огромный дом. — А тебя как зовут? — ночной удивленно смотрит на меня, и я принимаюсь оправдываться. — По законам моей расы ты все же мой супруг, и я должен знать хотя бы твое имя. Он улыбается, и, наклонившись к моему лицу, говорит: — А ты забавный. Если бы ты вел себя как мой супруг, то узнал бы мое имя. А так… Ты мне — никто, и представляться я не намерен. Удачи тебе, Ирои. Я остаюсь один в незнакомом холодном городе. Улицы пусты, бесконечные дома, и снег. Я оборачиваюсь и взлетаю, стремясь как можно быстрее покинуть этот негостеприимный город. Я влетаю в густой черный туман границы, и она пропускает меня, сердце рвется в радостном предвкушении. Я вылетаю и оказываюсь вновь на территории ночного народа. Приземляюсь на снег, и подхожу вплотную к границе, засовываю лапу в черный туман, и он ласково обволакивает её, неспешно вхожу весь, тьма окутывает, я иду вперед, и выхожу там же, где вошел. Значит, он не врал, границу мне не пересечь. Я даже не чувствую её магии, для меня это просто стена тумана. Я взлетаю, и лечу вглубь страны, бесконечные покрытые снегом просторы проносятся внизу. Не хочется возвращаться назад, и я облетаю страну в поисках нового пристанища. На берегу покрытого льдом озера, возле леса, раскинулся огромный и светлый город. Чем ближе я подлетаю, тем более странным он мне кажется. Не видно дыма от жарко натапливаемых в такой холодный день каминов и мельтешащих фигурок, не слышно нескончаемого гула голосов. Город будто бы спит. Я приземляюсь на заснеженную площадь. Если бы не холод, пронизывающий до костей, я бы подумал, что мне снится сон. Странный и пугающий. В этом сновидении я брожу по улицам абсолютно пустого города, нетронутые временем дома, гладкие стены которых смотрят на меня безжизненными глазами окон. Переулки, на которых хозяйничает только ветер, и девственно чистый снег под моими ногами. Ощущение того, что город покинули всего лишь пару дней назад, и он еще не привык к своему сиротству, не покидало меня. Даже глубокой ночью в наших городах по улицам бродили гуляки, стража небольшими группами совершала свой обход. Здесь же царила тишина. Я перепрыгнул через невысокий забор и пошел напрямую к дому. Пусть рассерженные и разбуженные ночные будут рядом, все лучше, чем это давящее одиночество. Я дважды обошел дом, прежде чем осознал — строение не имеет дверей. Направился к следующему дому, но и там не было дверей. Я стучал в окна, обходя дома, один за другим. Только у шестого была дверь, и я с утроенной силой забарабанил по ней. Но ответом была лишь тишина. До позднего вечера я бродил по городу, стучал в окна, орал. Но никто не откликнулся. Становилось все темнее, я жутко мерз, даже меховой плащ не спасал. Отчаявшись, я пытался разбить стекла, выломать двери, но моих сил не хватало. Уже готовясь провести ночь на улице, я набрел на постоялый двор, и дверь легко распахнулась. Чуть помедлив, я вошел. Там было так же темно и холодно, как на улице. Я взял первый же попавшийся стул, и, сломав его, кинул обломки в камин. Огонь разгорался неохотно, но стало светлее, и я осмотрел огромный трапезный зал, в котором оказался. Стулья аккуратно придвинуты к столам, меховая шкура на полу, свечи в серебряном подсвечнике. Нигде не было пыли или мусора, но отчего-то казалось, что уже сотни лет сюда никто не заходил. Согреть это помещение при помощи камина было бы сложно, я зажег свечи, и, держа подсвечник в руке, отправился исследовать постоялый двор. Я выбрал небольшую уютную комнату, развел там огонь в камине, и, взяв с кухни котелок, вышел на улицу. Набрав чистого снега, вернулся в комнату. Вскипятил воду. Чуть подождал и выпил её, чтобы хоть так согреться. Лежа в постели, размышлял, что завтра нужно будет с утра отправиться в лес. Если мне повезет на охоте, то на пару дней я обеспечу себя едой. Уже засыпая, я почувствовал на себе чей-то взгляд, но открыв глаза, никого не обнаружил в комнате. И решил, что мне померещилось. Я охотился раз в три дня, за прошедший месяц мясо, без приправ и соли, уже порядком приелось мне. Почти все время мне было холодно, я боялся оставлять на ночь камин горящим, и к утру комната промерзала так, что даже в кувшине, куда я набирал воду для умывания, образовывалась корка льда. Процесс принятия ванны превратился в пытку. Бесконечное ношение снега, бесконечное кипячение воды и мытье даже без мыла не доставляли удовольствия. Но выбираться из теплой воды и оказываться на холодном воздухе — было пыткой. Страшнее всего оказались одиночество и скука. Я начал говорить сам с собой, но это не приносило облегчения. Я знал, что сломался еще за две недели до того, как полетел в другой город, к своему супругу. В какой-то момент я был готов отдать все, чтобы просто услышать хоть чей-то голос. Пусть пренебрежительно-насмешливый, чтобы хоть кто-то был рядом. Пусть это будет пугающий и высокомерный ночной, даже боль и унижение казались более привлекательными, чем пустота и одиночество. Свобода уже не казалось такой уж большой платой. Я гнал эти мысли, сколько мог. А потом в последний раз нагрел себе воду для ванной, и долго тер кожу жесткой мочалкой. Выстирал, как смог, свою убогую одежду. Завернувшись в одеяло, сидя у камина, я зло расчесывал свои длинные спутанные волосы, вырывая их клоками. Мне казалось, что если я покажусь своему супругу недостаточно привлекательным, и он прогонит меня, то будет незачем жить. Я стоял у знакомого огромного белоснежного дома, не решаясь постучать в двери. Ледяной ветер уже успел спутать волосы, мой «свадебный наряд», местами не отстиравшийся и порванный вряд ли бы понравился хоть кому-то. Холодный и надменный ночной скорее всего захлопнет дверь перед мои носом. Но я все же стучу, и долгую минуту стою, опустив голову. Дверь распахивается, меня обдает теплом, я не решаюсь поднять на него лицо, только шепчу: — Я согласен.