Ликвидация

      — Открой дверь, мой хороший. Выходи, поговорим по душам. Такая жалость, твой дружок не дотянул до дружеской встречи, а то попросил бы тебя вместе со мной. Хотя он не умел просить, твой фиксианский дружок, но кто знает, может быть, ради тебя и поступился принципами бы? Как думаешь?       Норн замер. Тошнотворно-приторный голос бывшего мучителя не сумели смягчить даже динамики внутренней связи, пришлось сделать несколько глубоких вдохов и сглотнуть подступившую к горлу тошноту. Весельчак, несмотря на то, что именно он выбивал формулу, никогда не вызывал у Норна того же глубинного ужаса, что насильно навязанный партнер, но при одном взгляде на одутловатое, вечно ухмыляющееся лицо, Третьему хотелось ослепнуть, лишь бы никогда больше не видеть эту рожу. А заодно обрубить себе все остальные органы восприятия, чтобы не слышать и не считывать непроизвольно ауру, тошнотворнее которой не было во всей галактике.       — Не надоело молчать? Нам ведь есть о чем поговорить, разве нет, Кимушка?       Норн поморщился. Ни он сам, ни Ким с Севой не были святыми, и во время рейдов всякое случалось. Но если приходилось добывать какие-то сведения, они делали это молча, со сцепленными зубами, просто потому, что больше некому. Привычка Весельчака сюсюкать со своими жертвами казалась ему омерзительной, тем более омерзительной, что жертвы в беспамятстве боли на нее покупались, принимали за сочувствие, закрыв глаза на все остальное.       Лампы над головой горели тусклым красным, заливали коридор, заваленный обломками и мусором кровавым туманом, и в этом искаженном освещении Ким был непроницаемо-черным силуэтом, бессильно привалившимся лбом к стене, испещренной зарубками, означавшими дни.       — Ким!       Норн понимал, что Ким не увидит его и не услышит, но не был готов к тому, что само пространство станет сопротивляться его продвижению, как будто ноги шли сквозь вязкий кисель — несколько минут требовалось только чтобы оторвать одну ступню от пола и перенести ее вперед, сделав шаг. Потом еще шаг, и еще. За все это время Ким ни разу не шелохнулся. В душе Норна шевельнулось нехорошее подозрение, что он просчитался и это вовсе не то место, где сейчас находится сознание друга. Возможно, он попал в зацикленное и запертое воспоминание, поддерживаемое памятью в окружении мертвых туманных образов, как хранятся фразы обиды или признания в любви. Но если бы это было так, выражения Весельчака тоже повторялись бы по кругу, однообразно, как пластинка, с дорожки которой соскакивает игла. Но Весельчак продолжал петь из динамика над головой Кима, фразы менялись, и впервые Норн мог сказать, что рад слышать его.       Времени в этом месте не существовало, и Норн не мог сказать, сколько часов прошло, прежде чем он добрался до Кима и взглянул на него вблизи. Если это воспоминание, образ расплывется при фокусировке взгляда, изменится или растает, а его самого выкинет из сна. Он присел возле Кима — нет, Второй здесь настоящий, вовсе не призрачная кукла без лица. Он все рассчитал правильно, дальше дело за малым — наблюдать и отыскать, что же держит сознание друга в плену именно у этих воспоминаний.       — Нам придется как-то договориться, капитан. Ты же понимаешь, что на этих задворках галактики никто тебя не отыщет? Сюда не ходят корабли, данных об этом месте нет, и даже если планету обнаружат, базу — никогда. Выходи, отдай нам формулу, и мы отпустим тебя с миром. Сойдемся позже, в честном бою, где и докажем, кто сильнее. И мы даже отдадим тело твоего друга и поможем похоронить его, как полагается на Фиксе. Ну, или как ты сам захочешь. Я не вру, хочешь на него посмотреть? Могу показать.       Ким, как сломанная игрушка, медленно сполз на пол и обхватив голову руками. Глаза его выглядели в красном свете черными провалами без зрачков, дышал он так, как будто из горла рвался, но умирал где-то на подходе, не прорываясь даже хрипом отчаянный крик. Норн стоял над другом бесплотной тенью, бессильно сжимая кулаки, понимая, что это все — его вина. Если бы он не был настолько слаб, если бы дотянул до обитаемых планет, если бы не соскучился так, что не в силах был удержаться от вызова друзей, как только миновал границу галактики... Ничего этого не случилось бы, будь он хоть самую малость сильнее.       — Кимушка? Ты меня слышишь? Не притворяйся, что ты тоже помер ненароком, я этого не переживу, у меня нежное сердце.       Норну захотелось выйти из корабля и размозжить пирату голову. Он присел рядом с другом, и положил ему руку на плечо. Хоть он и знал, что Второй его не видит и не слышит, но может хоть какая-то доля тепла доберется сквозь эти воспоминания. Они были близки с Кимом больше, чем с Севой, он должен почувствовать его поддержку. Не тот Ким, в корабле, а этот, спящий, который сейчас живет в этом фрагменте воспоминаний и дает им свою кровь.       Едва слышный всхлип прозвучал для Норна как долгожданный грозовой раскат над иссушенной пустыней. Нет ничего страшнее, чем плакать молча, как Ким. Когда хочешь кричать, и не можешь, загнанные внутрь слезы жгут не хуже серной кислоты. Пусть лучше орет, рыдает, в кровь сбивает кулаки о стены, только не раскачивается с этим жутким искаженным лицом.       На его памяти Ким никогда не плакал. Хотя нет, один раз, на Балане. Но там слезы были тихими и злыми, а здесь Второй выл не хуже раненого волка, лупя в стену кулаком так, что в светлом покрытии оставались глубокие вмятины. Норн мимоходом вспомнил, что видел эти следы, но не удосужился поинтересоваться, от чего они и почему почти на уровне пола. Решил, что задели обувью или инструментами. Наверное, и хорошо, что не спросил.       Он не знал, сколько они так просидели. Норну казалось, что не один час: внутри Кима оказалось слишком много невыплаканного, что копилось все годы их работы. Он и не представлял, что живой человек может выплакать столько слез и не умереть от потрясения. Он непроизвольно коснулся лица Кима в безотчетной попытке не то вытереть слезы, не то просто погладить.       — Норн, — внезапно хрипло позвал Ким, поднимая мокрое лицо. — Ты тут?       Фиксианец вздрогнул. Это было тогда или сейчас? Неужели он настолько был близок к безумию?       — Я знаю, ты еще здесь, — прошептал Ким, не поворачивая головы и глядя пустыми глазами в стену перед собой.       Жар, исходящий от него, Третий ощущал даже в своем бесплотном состоянии.       — Норн, ты слышишь меня? Я знаю, ты тут, от тебя всегда исходило тепло, и я его чувствую даже сейчас. Ты прости, что все так вышло, ладно? И что я тебя отпустил, и что злился потом. Глупо было, да. Но я все исправлю, слышишь? Я послал говоруна за помощью к Севке, он обязательно найдет его, Севка придет. Я дождусь его, клянусь, если не найду способ вырваться сам. И когда вернусь, сразу пойду в Институт Времени, возьму его штурмом и все исправлю. И ты никогда не улетишь в этот свой проклятый вояж. Я обязательно все исправлю, обещаю тебе.       Весельчак снова что-то затянул, Ким взял с пола обломок обшивки и швырнул его в динамик. Не разбил, но сдвинул выключатель, внешний динамик отключился, наполнив корабль тишиной. Ким подтянулся на одном из поручней, что были вмонтированы в стены на случай отказа искусственной гравитации, устало привалился к ней спиной и вытянул ноги.       — Норн? — тихо позвал он. — Побудь еще со мной, ладно? Так нелепо все получилось... Но я все исправлю, не забывай. Не уходи.       Норн молча кивнул, и хоть Ким этого не видел, его лицо расслабилось. Какое-то время Второй сидел неподвижно, глядя перед собой воспаленными глазами, а потом голова его упала к плечу, и он отключился. Норн устроился рядом, подтянув колени к груди, и сидел так до тех пор, пока прекратившаяся подача снотворного не выдернула его обратно в реальный мир.