«ночи Парижа»

***

      Иногда так хочется выть. Выть от боли: от ударов под рёбра, от открытых ран и переломанных костей. Когда враг со всей дури швыряет тебя о стену, но ты — чёрт побери! — ты встаёшь и продолжаешь двигаться, пытаешься увернуться от очередной атаки.       Адриан считает — это нормально. Если после боя на теле не остаётся ни единой царапинки, напоминающей о битве, значит, это лишь так — разминка.       Маринетт никогда не понимает его маниакального желания найти хоть какое-нибудь повреждение на себе. И — упаси боже — он найдёт хотя бы один-единственный порез на ней. Тогда будет корить себя, что не уберёг, не был более быстрым и проворным, чем следовало бы. Ещё будучи тринадцатилетним шкетом он пообещал себе, что не допустит, чтобы его Леди страдала — и сейчас, когда ему уже почти двадцать, Адриан всё так же продолжает следовать собственным убеждениям.       Вот только…       Он не знает, что делать с царапинами на душе.

***

      Адриан смотрит на разодранную маску Бражника сквозь прорези чёрной маски и не понимает. На собственных когтях — кровь. Совсем немного, но магии оказалось достаточно, чтобы вспороть ткань на теле врага.       Но врага ли?       Он в шоке смотрит в глаза, в которых привык искать одобрения. Или малейшего намёка на то, что они всё ещё остаются семьёй — даже после таинственного исчезновения матери. Адриан честно старался принять новый мир без неё, когда она ушла. Отец же, похоже, нет. Он даже умудрился сковать её в кокон стекла, что сейчас покоится за спинами героев, но — как уже поведал ему Плагг — лишь тело. Эмили Агрест умерла, пока ждала своего воскрешения.       Адриан чувствует, как пальцы Маринетт, обтянутые красным спандексом, сжимают его плечо. Но он может видеть только искажённое ненавистью и гневом расцарапанное лицо отца: он явно не скрывает своих чувств по отношению к парижским супергероям.       И внутри что-то переворачивается.       Человек, который для Адриана всегда был всем, в один короткий миг становится ничем. Пустотой. Короткой ослепительной вспышкой в беге необъятной вселенной.       Адриан активирует катаклизм.       Сквозь шум в ушах он слышит, как Маринетт старается докричаться до него. Умоляет внять голосу разума, одуматься и не вершить правосудие, идя на поводу у эмоций.       Адриан любит её — всем сердцем.       Но сейчас решать не ей.       И даже не ему.       Адриан сжимает пальцы в кулак.       Сила катаклизма уничтожает ошмётки маски в ладони.       А потом он делает шаг…       …назад.       А потом — ещё и ещё.       Грудь распирает от боли, и он яростно кричит.       — Я никогда больше не назову тебя отцом, — выплёвывает он и уничтожает капсулу с трупом матери.       Последнее, что он помнит — осознание на шокированном лице Габриэля Агреста.

***

      …в себя Адриан приходит уже в комнате Маринетт.       Он вжимается мокрым от слёз лицом в её грудь и дрожит от раздираемой его изнутри боли. Она ласково гладит его по голове и молчит.       Какие тут можно подобрать слова?       Время — вот его лекарство. Однажды раны затянутся, однако сейчас Адриану остаётся лишь ждать, пока волны печали и тихой ярости схлынут.       Иногда хочется выть.       Вот только…       Станет ли от этого легче?       — Станет, — уверяет его Маринетт. — Нужно только подождать. И всё будет.       И Адриан верит. Потому что всегда привык этому; потому что у него больше никого не осталось, кому можно доверить собственную расцарапанную душу. Они — сила, и всегда были.       Нужно только подождать.       И всё будет.