«ночи Парижа»

***

      Это выглядело очень странно. Не со стороны, а изнутри.       То чувство, когда нечто грызёт под сердцем, распространяя всё дальше и дальше по телу липкую пустоту — не звенящую музыку космических провалов, а нудную чёрную пропасть.       Когда слёзы вот-вот должны покатиться по посеревшим щекам, но внезапно высыхают.       И всё.       Эмоции остаются внутри, продолжая ещё больше грызть душу. Внутри рвётся какая-то ниточка, и кажется, что как прежде — уже не будет.       Адриан не знает, что делать с собственным червём под сердцем.       Он до сих пор помнит свой шок, когда обнаружил в подвале мёртвое тело матери. Когда отец начал говорить что-то про шанс вернуть её домой, Адриан его практически не слышал: он стоял столбом и не мог вымолвить ни слова.       Плагг среагировал гораздо быстрее него. Просто обрушил всю силу катаклизма на заклятого врага, и…       …а дальше пустота.       Вместо грозного голоса отца, который готов был вот-вот акуманизировать родного сына, в уши Адриана вливалась лишь призрачная тишина. Да гулкое эхо «Катаклизма».       Он смотрел на прах, который остался от человека, которого он когда-то — словно в прошлой жизни, пока была жива мама — любил, и понимал, что как прежде — уже никогда не будет.       Честно?       Адриан бы простоял там целую вечность, если бы Плагг не связался с Тикки, а Маринетт не примчалась к нему, бросив все дела.       И вот, он стоит перед строгим — совсем как Габриэль Агрест при жизни — холодным надгробием. Люди, кто хотел попрощаться с великим модельером, уже ушли. Только Маринетт стоит рядом, цепляясь за его руку изо всех сил, да квами жмутся к его щекам.       — Как ты? — тоненько спрашивает Маринетт.       В её глазах слёзы: за Адриана, за его мать. За его отца.       Адриан вздрагивает, поворачивается к Маринетт и беспомощно смотрит на напарницу. Квами тактично улетают в сторону, а Маринетт замирает. Непривычно ей видеть своего котёнка таким: тихим, молчаливым. Поникшим от скорби за семью, которая умерла давным-давно вместе с Эмили.       В тусклом вечере казалось, что даже его волосы выцвели от глубокой печали в сердце. Или это первая седина? Нелепость какая! Адриан же — как солнце, он не может быть бледной луной.       Но, глядя на тёмные круги под его глазами, Маринетт не уверена в собственных убеждениях. Однако и верить собственному взору — не хочет.       — Я, — хрипит Адриан, прокашливается и начинает заново: — Я так сильно сожалею. Не потому, что он погиб. Я… Я как будто даже не скучаю, как по маме. Мне так жаль, что я столько лет не замечал нашего врага в собственном доме. Ты ведь подозревала его однажды, — он горько ухмыляется. — А я, дурак, не поверил. Тогда… я ещё любил его.       — О, Адриан!       Маринетт крепко обнимает его, притягивая несопротивляющегося Адриана ближе. Ей больно видеть его таким разбитым.       — Мне очень больно и грустно. Но почему тогда слёз нет? Я… Я действительно его ненавижу?       Адриан слегка поворачивает голову, смотрит на каменное надгробие и не может найти ответа.       Чернь внутри распространяется всё глубже, заставляя подкашиваться ноги, но он упрямо стоит и не движется. Только волосы слегка шевелятся от небольшого ветра, мешая смотреть на могилы.       От Маринетт исходят приятные волны тепла. Адриан закрывает глаза и обнимает её в ответ; ему хочется раствориться в ней, спрятаться от жестокого мира в ласковых руках любимой.       Но Адриан продолжает хранить молчание. Молчит и не понимает, как другие могут спокойно продолжать радоваться жизни, когда… Нет, этот промежуток времени и впрямь слишком велик. Годы после смерти матери оставили пустоту в душе. Сколько всего не было пережито вместе с родными, сколько всего было не сделано. Адриан ненавидит себя за собственные чёрные мысли, но ничего поделать не может; он ведь не виноват в том, что его отец оказался Бражником? Нет ведь, нет?       Он настолько погряз в собственной боли, что не слышит, что говорит ему Маринетт. Её ласковый успокаивающий голос доносится до Адриана как сквозь толстый слой воды, в которой он сейчас будто бултыхается. Пытается разобраться в себе, но — не выходит. Пустота и отрешённость пустили в него свои отравленные корни.       Она уводит его прочь от места сосредоточия его боли, но Адриан этого, казалось, даже не понимает.       — Не надо так делать, Котёнок, — качает головой Маринетт, когда Адриан наконец приходит в себя, словно просыпаясь от долгого сна, неподалёку от пекарни Тома и Сабин. И как это он умудрился проморгать весь обратный путь? — Что было, то прошло. Мы не должны зацикливаться на прошлом, нам нужно идти вперёд с высоко поднятой головой. Ты не виноват, слышишь? Ты ни в чём не виноват…       — Мне жаль, что не я убил его, — хриплым голосом прерывает её Адриан. — Он держал её столько времени там… там… За одно это стоило его уничтожить.       В его глазах — плещется мрачное бессилие; в её — искреннее желание помочь. Даже если она и удивляется его словам, то быстро берёт себя в руки: Маринетт знает, как важно сейчас для него её понимание.       — Просто пообещай мне, что не будешь зацикливаться на этом, пожалуйста, — Маринетт ласково гладит его по плечам. — Ты не мог знать, что происходит. Твоей вины нет в том, что произошло. Пообещай мне, что не будешь винить себя. Обещай.       Адриан видит, как серьёзна сейчас Маринетт, хоть и пляшет в её глазах неистовый огонь: его Леди всегда была страстной натурой: что в действиях, что в словах.       Когда Маринетт замолкает и, наклонив голову, внимательно смотрит на Адриана, он вдруг понимает, что она, чёрт возьми, права. Дети не должны отвечать за поступки своих родителей, так?       Адриан приподнимает уголки губ в лёгкой грустной полу-улыбке и притягивает Маринетт к груди, зарываясь носом в макушку. Тьма в душе ещё и не думает уходить, но от слов Маринетт в груди начинает разливаться приятное тепло.       — Ты обещаешь? Котёнок?       — Я… Д-да. Я обещаю.       Нужно быть сильным. И постараться вынырнуть из этого чёрного океана мглы. Ради Плагга, который переживает не меньше него; ради Маринетт. Ради Парижа. Чёрт побери, да ради себя тоже! Иначе так и кануть в Лету недолго.       Адриан ласково целует Маринетт в пробор и умиротворённо закрывает глаза. Пустота на душе постепенно заполняется, затягивается, впуская туда любовь — он знает, что не один; они справятся со всем. Вместе.