«ночи Парижа»

Наша любовь как ветер — ты её не видишь, но чувствуешь… Лэндон Картер

***

      …я наблюдаю, как его пальцы порхают над чёрно-белыми клавишами, как всё его тело напряжено и сосредоточено лишь на одном: выдать этому миру очередной шедевр, чтобы от рукоплескания человеческого моря оглохли все существующие и несуществующие соперники, а стены равнодушия не выдержали и рухнули к его ногам, одержимые в своём раболепном желании преклоняться перед гением.       Вот только есть один неприятный нюанс в выстроенной в моей голове картинке: огромная белая комната — не концертный зал, а один единственный человек, прячущийся за колоннами — не тысяча восхищённых зрителей.       «Скажи, хотел бы ты стать звездой?.. Не моделью, не лучшим фехтовальщиком в мире — а человеком, кто раскрывает душу людям совсем другим способом?»       Никто не знает о его секрете. Только я, глупая девчонка, приходящая сюда каждый раз, стоит только телефону показать без пятнадцати девять вечером в субботу. В университете почти никого не остаётся, только охранник ходит по коридорам и проверяет, закрыты ли двери. Но до белой комнаты он никогда не доходит, знать не зная про наш общий секрет, о котором он, конечно, никогда не слышал. А услышит ли?       Признаться, я всегда была равнодушна к классике. Мне больше нравился рок-н-ролл Джаггета Стоуна, взывающий к самым тёмным частям души. Но кто мог предвидеть, что случится со мной, когда я впервые попаду в эту-самую-белую-комнату? Это было неожиданностью, которая превратилась в плановую закономерность.       Год назад меня оставили убирать самый последний этаж в наказание за то, что я случайно устроила взрыв в лаборатории физики. Кто же знал, что по тем проводам шло электричество?! После моего первого — и последнего — в жизни опыта с электронной схемой преподаватель, отплёвываясь от штукатурки, буквально за шкварку всучил меня местной уборщице, и я на полгода превратилась в бесплатную рабочую силу. Эта мадам скидывала на меня вечерние смены, а сама убегала мурлыкать со своими многочисленными кавалерами. Тогда — меня это злило и раздражало. А потом я попала в музыкальный класс и пропала.       После тяжёлого трудового дня я еле стояла на ногах и умудрилась уснуть за приставкой, никем не замеченная. Когда раздалась музыка, я сначала подумала, что мне это снилось. Однако после того как я разлепила веки и попыталась отличить сон от реальности — мужской силуэт около огромного, во всю стену окна, вернул меня на землю. Он казался таким сильным и уверенным, когда настраивал расхлябанное фортепиано. А когда сел за него и начал играть — я поняла, что пропала.       Выяснив график его приходов, я неизменно следовала по пятам, в надежде услышать ещё. Каждый раз был как первый: передо мной раскрывались всё новые и новые красоты классической музыки и его виртуозной игры, неподражаемого таланта и безупречной красоты.       О, как бы я хотела однажды выйти из своего укрытия и поговорить с ним!.. Однако я понимаю, что такое если и случится, то только в моих самых тайных снах. Адриан Агрест почти не общается с людьми по причинам… мне неведомым. Однако по университету всё равно ходят слухи то ли о его болезни, то ли о семейной драме, разыгравшейся когда-то давно, и из-за которой он не хочет привязываться к другим. Потому что и они могут предать, оставить одного. И хотя он зовёт меня маленькой Принцессой, когда мы периодически пересекаемся по учёбе… вряд ли Адриан придаёт этому какое-то особо значение. Между нами — три года разницы, и я не могу похвастаться тем, что близка к нему хотя бы как друг. Так, просто знакомая. Просто девочка со второго курса, которая попадает на взрослые тусовки только благодаря взрослой подруге — где я и познакомилась с ним. С моей мечтой и грёзой на яву. Ведь где я — обычная студентка, и где он — почти выпусник, знаменитая модель и наследник огромной модной империи?       Мне больно признавать, что это может быть правдой — до хруста в сердце, до надорванных связок. Но… мне хочется быть ближе… и в тоже время мне ужасно страшно. Я только и могу, что приходить сюда по вечерам и долго-долго слушать надрывный плач старенького фортепиано, что раскрывает всю свою мощь только под его искусными пальцами.       Резкие ноты, взлетающие чуть ли не до небес, заставляют меня вздрогнуть. Адриан слишком сосредоточен, движения резкие и рваные. Сегодня он играет с надрывом, болью и затаённой печалью, словно что-то засело в его груди, и он хочет избавиться от этого.       Мой взор случайно падает на наручные часы, и я вздрагиваю, поражённая.       Двадцать восьмое февраля. Полночь.       Заслушавшись, я не заметила, как день сменился новым — ужасным ежегодным напоминанием о случившейся много лет назад катастрофе.       Прикусив губу, я с болью смотрю на Адриана. Глаза зажмурены, брови нахмурены, а пальцы виртуозно играют одну из сложнейших мелодий Бетховена. Будучи человеком, выбравшим свой жизненный путь в мире моды, Адриан слишком хорош как музыкант. Ему бы на сцену… но только он бежит от неё, как от проказы.       Задумавшись, я не сразу замечаю, что ноты, отыграв своё, звучат лишь эхом под сводами потолка, а Адриан сидит, усталый, слегка сгорбившись и тяжело дышит. Моё сердце ёкает, и я, движимая какими-то внутренними убеждениями, делаю шаг вперёд.       Цок.       Адриан вздрагивает, выпрямляя спину, и, подслеповато жмурясь, ищет меня в полутьме. Когда находит, то сразу хмурится и встаёт.       — Тебе нельзя здесь быть, — хрипло говорит он, а я замираю, заворожённая звуком его голоса.       — Адриан, — робко улыбаюсь я и делаю снова шаг. — Вы… замечательно играете.       — Ты… Ох, Принцесса, — Адриан устало выдыхает и, надавив на виски, устало падает обратно на сиденье. — Ты время-то видела? Тебе давно пора домой.       Он волнуется за меня, это видно очень чётко, и моё сердце снова ёкает, ускоряя ритм. В темноте не видно, как розовеют мои щёки, но даже если бы тут был свет, я не хотела бы скрываться от него. Бессмысленно, это бессмысленно, как и то, что Адриан хочет поскорее избавиться от меня, скрываясь за всевозможными масками. Вот только поздно — я давным-давно заглянула под них, мой милый Адриан. Иногда мне кажется, что его я знаю лучше, чем саму себя — расписание занятий и график съёмок, любимую еду и группу крови, сколько книг он брал в бибилиотеке в этом семестре и…       С трудом выдыхаю. Сейчас… это не так уж и важно.       — Не нужно прятаться, — качаю головой я, приближаясь ещё на несколько сантиметров. — Если тебе больно — так и скажи.       Адриан иронично усмехается и поднимает голову, глядя прямо в мои глаза. Несколько долгих, мучительно долгих секунд мы смотрим друг на друга, не решаясь сказать хотя бы одно слово, нарушив тем самым тишину ночи.       — Как давно ты здесь? — наконец, тихо спрашивает он, расслабляя плечи.       Внутри я ликую, а внешне — пока что обезоруживающе улыбаюсь, сокращая расстояние между нами на допустимый минимум. Возвышаясь над Адрианом, я впервые чувствую себя необычно довольной: в будние дни это он обычно выше меня почти на целую голову.       — Год, — беззаботно откликаюсь я и осторожно протягиваю к Адриану руки.       Он молчит, позволяя мне прикоснуться к его коротким светлым волосам. Я же, довольная безмолвным разрешением, ласково разглаживаю взъерошенные пряди.       — Ну ты и сталкерша, — красивые мужские губы искажаются в незлой усмешке.       — Что есть, то есть, — смеюсь я и, повинуясь очередному порыву, прижимаю голову Адриана к себе так, что он носом утыкается в мой живот.       Облизав пересохшие губы, я начинаю громко шептать, чувствуя, как Адриан судорожно цепляется за тонкую ткань моей полупрозрачной блузки:       — Мы знакомы чуть больше года, но, знаешь, мне кажется, сейчас я чувствую твои мысли гораздо лучше, чем Нино, который буквально заменил тебе брата. Я видела, какой ты приходишь сюда, но таким, как сегодня… Это был первый раз, когда мне стало больно, так больно от осознания того, что я ничем не могу тебе помочь.       — Ты не виновата, — отзывается Адриан, и голос его звучит глухо.       По моей спине начинают плясать мурашки от жара его дыхания. Близко, слишком близко.       — Ты не виновата, — снова повторяется Адриан. — В жизни случается всякое. Хорошее и плохое. Но есть вещи, которые нельзя изменить, как бы того не хотели.       — Я знаю, — ласково говорю я и аккуратно заставляю его поднять на меня голову. — Я знаю, Котёнок, — неосознанно использую это прозвище, которым в шутку звала его на совместных посиделках. — Поэтому позволь мне хотя бы разделить с тобой твою боль…       Я не даю сказать в ответ и слова. Не сейчас, не сегодня. Я наклоняюсь и осторожно касаюсь губами пьянящих губ Адриана, о которых я грезила слишком много времени.       — Я рядом, — горячо шепчу я, опускаясь на колени перед ним и оставляя поцелуй на его колене. — И буду всегда. Ты позволишь быть рядом маленькой глупой Принцессе?       Зелёные глаза темнеют, и через секунду я оказываюсь крепко прижата к мужской груди, шумно вздымающейся от каждого моего слова, действия. Это необычайно заводит меня, и я обнимаю Адриана в ответ. Плечо обжигают горячие слёзы, но это не страшно — я тут ради этого.       — Твоя боль — моя боль, — в подтверждении повторяю я, целуя Адриана в волосы.       Вся наша жизнь — игра. Но только от людей зависит, каков будет её исход. Но я не собираюсь идти на поводу у большинства и смело иду вперёд, нарушая границы и разрывая шаблоны. Моё сердце было завоёвано этим красивым молодым человеком с печальной улыбкой, так не похожим на остальных, однако только ему оказалось под силу заинтересовать меня на столько, что я решилась броситься в омут с головой, наплевав на различные предрассудки.       — Я рядом…       Я бы хотела, чтобы так было всегда. И судя по ответным объятьям… это вполне себе осуществимо.