Не рассмотрев

Как раз от горя, от того, Что вряд ли вновь тебя увижу, В разлуке сердца своего Я слабодушьем не унижу. Случайной лаской не согрет, До смерти не простясь с тобою, Я милых губ печальный след Навек оставлю за собою.

В тот день мне особенно сильно хотелось его увидеть. Хотя, что уж там говорить, мне хотелось видеть его каждый из всех предыдущих дней и каждый из последующих. Наверное даже на протяжении всех тех бесчисленных дней, что я тихонько прожил, ещё не зная его, тоже хотелось. И все те дни, что мне, даст бог, предстоят, я тоже буду хотеть, пусть это бессмысленно и безрезультатно. Тут ничем не поможешь, я люблю его в первый, единственный и последний раз, никаких других вариантов для меня нет. Я любил его и в тот день, когда всё рухнуло. Разве можно сказать «ничто не предвещало»? Нет. Но и заранее связывать мелкие детали в цепь предвидения было бы странно. И всё же я видел, что Костя день ото дня, неделя за неделей, становился всё более отстранённым, безразличным и холодным ко мне. Это так просто было объяснить словами «он разлюбил меня», так просто, что я бы непременно объяснил, если бы верил, что он любил меня раньше. Хотя, раньше это действительно было так. Было, а потом пропало, но вне зависимости от этой исчезнувшей любви, самый чудесный период наших отношений пришёлся на то время, когда он, кажется, и впрямь меня разлюбил. Но при этом он продолжал быть ласковым и нежным, вот я и не переживал. Да что уж там, я вообще ни на что не обращал внимания. Я не обратил бы внимания, даже если бы нашёл динамитную шашку в его кармане… А ведь так, собственно, и случилось. Я же знал, каков на вкус тол, какой он горький и остро-солёный, и я не раз чувствовал этот вкус на его пальцах, и хотя бы однажды, но я должен был провести параллель… Но даже если бы и провёл, что мне было до этого? Даже если бы я вычислил его, я бы его не выдал. Если бы он попросил меня о содействии, я бы, наверное, помог. Ну да, это было бы предательством и я стал бы для своей родины преступником, и я бы честно понёс за это смертельное наказание, не стал бы убегать. Обрёк бы своих, если бы этим нужно было спасти его. Но это я сейчас такой храбрый. А тогда… Тогда я не знаю. Тогда мне удобнее было не видеть, что мой милый террорист и что его одежда, его волосы и его кожа пропитались нитроглицерином, пока он в карманах, в подкладке куртки, за пазухой и ещё бог знает где таскал взрывчатку по кусочку в кинотеатр. И прятал её под полом галереи второго этажа. Прятал так искусно, что умудрялся не нарушать целостность паутины под люком, а потому патрули, ежедневно проверявшие в кинотеатре каждый угол, так ничего и не нашли. Он проделал огромную работу. Надо отдать ему должное. Ведь мало было просто перенести динамит, нужно было всё правильно рассчитать, установить детонаторы, произвести подключение… Как он всё это умудрился? Напрашивается вывод, что и в Порхове он оказался не просто так. Поэтому ему нужно было устроиться в кинотеатр, а до этого — на электростанцию. Поэтому он ловко и упорно находил с нами общий язык… Этого тоже нельзя было не заметить. Что он слишком молод, умён и хорош, чтобы сидеть в оккупированном городе. А уж какой красивый он был. Я говорю «был», потому что вряд ли снова его вижу. Кроме как в постоянно возвращающейся ко мне памяти и, если особо повезёт, во сне. Для меня никого не было прекраснее. Но я уже достаточно взрослый, чтобы мне не предстояли в будущем десятки печальных лет в безрезультатных поисках кого-то на него похожего. Но на самом деле я уже не очень хорошо помню его лицо. От него теперь сохранился только образ, как в тот летний день в сорок третьем — засвеченный солнцем, обожжённый песком, кристально чистый и злой. Мне нравится помнить тот день больше всех остальных, хоть то, что случилось тогда, было, вроде как, мне в назидание. Это было Костино предложение: мы пошли купаться, совсем как годом ранее, и он, будто что-то себе доказывая, сделал всё заново. Я его, конечно не отталкивал, и страшно мне не было. Мне очень нравилось, что он меня любит так сильно, как мог бы любить, если бы я в первый раз всё не испортил. И пусть в этом был обман. Пусть в этом было нечто злое и мстительное. Мне нравилось, когда он злился. Только в этом виделось что-то искреннее. Его истинное лицо, пожалуй. Он ведь был злодей и обманщик. Это легко было увидеть в его глазах. Они у него и в тот злой летний день, и в любой другой, были такими светлыми, что почти терялись в белизне зрачка. В тот день, на солнце, так и вовсе. В тот день, среди почти горячей воды, громкого крика кузнечиков и вибрирующего у земли от жары воздуха, среди нагревшегося рогоза и запаха испревших водорослей… Там ещё рыбки плавали на мелководье в тёмной воде. А река была совершенно спокойной. Он заранее сказал, как всё будет. Сказал, что выйдет из воды, точно как год назад, и поцелует меня, а потом. Мне до сих пор трудно подобрать нужное слово. Не слишком ужасное и не слишком красивое. Ни прежде, ни после я в этой роли не оказывался. Я знал, что будет больно и жутко. Так и было, но потом, бесчисленное количество раз воспроизводя произошедшее в мыслях, я понимал, что это было лучшее, что со мной случалось. Но ещё лучше было чувствовать эту боль на протяжении последующих нескольких дней. Ходить с ней и жить с ней, как с напоминанием, как со свидетельством того, что я, несмотря ни на что и даже на то, что он меня не любит, принадлежу ему. Что он был со мной, был во мне, не жалел меня, это физическое чувство переплеталось с моральным и я до сих иногда это испытываю и в который раз раз понимаю, что не пройдёт. В общем, я знал, что он злой. Знал, что не нужен ему, даже в ту минуту не был нужен. Поэтому и не ищу его теперь. Хоть понимаю, что он меня спас. Тот злополучный кинопоказ несколько раз переносили. С пятого до десятого ноября запретили все развлечения, фильм перенесли на тринадцатое… В той неразберихе Костя мог не найти способа меня предупредить. Вернее, мог не искать. Однако утром того дня, а утро было туманное и седое, он нашёл меня. Я уже не помню, куда и откуда шёл, а значит и он появился из ниоткуда и исчез потом в никуда. Из-за мороси его волосы потемнели и потяжелели. Из-за облачного неба его лицо выглядело серым. А его глаза были всё так же прожигающе белыми. Я помню, как сердце у меня зашлось и я стал задыхаться — это происходило каждый раз, когда я видел его той осенью, каждый раз, потому что мне было ясно, что если между нами и была какая-то любовь, то она закончилась в июле. Из-за усилившейся охраны (а что толку?) я не мог больше ходить к нему в кинотеатр. К нему домой я тоже не решался ходить, там ведь была его жена, маленький ребёнок и эта девочка, которую, как потом выяснилось, он подрядил мыть в кинотеатре полы и заодно таскать туда динамит. Он выставил меня из своего жизненного круга и худшее, что я мог пытаться, это пробиться обратно. Нет уж. Но в тот день, когда, как мне потом казалось, я готов был отдать пол жизни, а то и всю, за то чтобы, называя вещи своими именами, переспать с ним, — глупо конечно, да, глупые мысли в глупый день, но ни на что большее я уже и не рассчитывал, и как раз тогда он вдруг вылетел из тумана и улыбнулся мне. Всё в нём было идеально. Он сказал, что сейчас у него дела, но что вечером, в пять часов, он хочет встретиться со мной. Он назвал адрес и я примерно сообразил, где это. Конечно я сразу заподозрил неладное, но тогда меня хватило только на кое-как сказанное пропавшим голосом «хорошо». Лучше бы он не отводил меня от беды. Честно сказать, лучше бы я погиб вместе со всеми во взлетевшем на воздух кинотеатре. Если бы эта смерть была быстрой и горячей, это бы намного лучше, чем те несколько часов, что я на пронизывающем ветру пробродил в потёмках по окраине города в поисках несуществующего дома. Сильнее того унижения и тоски я ещё никогда ничего не испытывал. Так грустно было и так тяжело, что хотелось расплакаться. Но уходить не хотелось. Даже когда я услышал прогремевший на всю округу взрыв, то не сразу прекратил мои трагичные жалкие поиски. А Костя в тот вечер был уже где-то далеко. Куда-то уезжал под тем же унылым дождём, уезжал навсегда, а я его ждал, уже зная, что не придёт. В кинотеатре погибло около семисот солдат и офицеров. Точную цифру определить не смогли. Конечно дальше было расследование. Кости ещё за несколько часов до взрыва уже и след простыл. Семья его исчезла ещё раньше. Дом его был заминирован. Ничего от него не осталось. Всё, что было потом, кажется мне не таким уж важным. В Порхове мы продержались ещё несколько месяцев, а потом началось отступление и так оно длилось и длилось, пока не привело нас к поражению. Я много раз хотел погибнуть. Много раз имел такую возможность. Но не получилось. Я много болел, но уже мало кому было дело до болезней. Это тоже меня не освободило. Мне вообще по всем параметрам повезло. Вместе со своей дивизией я сдался в плен американцам и ещё через несколько лет вернулся домой и без труда нашёл тех, кто меня ждал и даже смог, каким-то чудом, сохранить крошечные остатки нашего благосостояния. Жизнь наладилась. Здоровье моё совершенно подорвано, мне немного осталось. Однако есть люди, которые меня ценят и которые будут вскоре сильно горевать. Но я заранее знал, что недолго буду жить на земле. Это единственное утешение. Всё закончится и я не смогу больше его помнить.

***

Нет смысла в чём-то себя винить. Я знал, что за всё сделанное буду нести ответственность, так неужели все те убитые стоят дороже чем другие мои грехи? Ладно, сейчас не об убитых. Их было великое множество, но в последний час я думаю не о них, значит ли это, что мне всё сошло с рук? Сошло ли? Слышу ли я их крики? Чувствую ли их палёные запахи? Грызут ли меня сожаления? Нет. Мне жаль только того, что я не убил его, когда мог. Всё мне казалось, что будет ещё раз. Что я смогу воспользоваться им ещё раз, что этот раз не последний. И длилось так почти два с половиной года. Долго. Под конец я испортился. Я и так держался долго. Но потом стал потворствовать ему. Когда у него в доме родился щенок и поселилась эта девчонка, я согласился трахать его в другом месте. Он в благодарность за это чего только ни делал, и это одно меня радует. Я без этого уже не мог. В смысле, без него. И плевать на всё остальное. Я хотел провести с ним столько ночей, чтобы от них тошнило. Чтобы надоело. Чтобы умирать потом было не жалко. Но этого я так и не достиг. И мне хочется его снова, сейчас особенно. Сейчас мне жалко, что я был таким великодушным. Летом сорок третьего мы проводили карательную акцию в одной деревне. Как и везде, не успевших разбежаться жителей согнали в самый большой в деревне сарай. Я как всегда подошёл к окошку, чтоб показать им себя, чтоб знали кого проклинать с того света, и чтобы сказать, что тем, кто без детей, можно выйти. Никто конечно не вышел, но я заметил там в толчее эту проклятую девчонку, над которой он предыдущей осенью так трясся, всеми силами её от меня оберегая. Помнится, я тогда один раз нарочно сделал вид, что хочу эту девочку. Этот хитрец не растерялся и не стал, как его жена, кудахтать, а наоборот, ни капли не потеряв самообладания, сказал, что не верит моей уловке и что знает, что мне нужен только он. Стоило убить его тогда. Но я конечно не смог бы. Никогда бы не смог. Ни его, ни того, другого, похожего на него и давно потерянного. Но о нём вспоминать я не буду. В приговорённой деревне я приказал вывести девчонку из сарая, который сразу после этого сожгли. Девчонка ничего не соображала до тех самых пор, пока я не привёз её к нему домой и не кинул, как добычу, на порог. Надо признать, мне хотелось, чтобы он был мне благодарен ещё больше. Мне хотелось, чтобы он, как и тот, на него похожий, что провёл меня через ад, показал, что не любит меня. Но зато всегда будет меня помнить и называть особенным. В день, когда прогремел взрыв, именно он меня спас. Мне просто захотелось его поиметь. Мне нравилось, что каждый раз, когда это желание меня ненавязчиво посещает, я могу его выполнить. К сорок третьему я вообще потерял всякую осторожность и заявлялся к нему в любое время, когда только мог. Ну, а как же иначе, я ведь знал, что этот поганец спит не только со мной, но ещё и с одним бесхребетным майором, это было бы смешно, если бы не было так странно. Я имел полное право ревновать и требовать быть единственным, и так и было, пока я был рядом. Шантажом и угрозами я заставил его прекратить эту смехотворную измену. Девчонка теперь жила с ним, я и втолковал ему, что сделаю так, чтобы её изнасиловали, и сделаю это как только мне что-то не понравится. Это сработало. Но это всё не важно. В тот день, когда кинотеатр взорвался, я, вместо того чтобы смотреть фильм, пошёл к нему домой, однако, так уж случилось, по дороге увидел его самого. Он проехал мимо меня на велосипеде. Я на него засмотрелся, а потому не обратил внимания на притороченный к багажнику рюкзак. Вернее, не обратил в первые секунды, когда должен был обратить. Вместо этого я просто крикнул ему вслед, куда это он. Он не ответил, но на ходу обернулся. Его холодная красота сводила меня с ума. До сих пор сводит. Тогда он уезжал под серым небом. Лучше бы он выглядел в солнечном свете, но всё равно такой он был хорошенький и неприкосновенный, такой славный, особенно при том условии, что я всегда знал, что ещё не в последний раз буду иметь возможность в очередной раз его себе присвоить, чтобы потом вновь отпустить. Я ему улыбнулся. Я не знаю, почему. Он увидел это, удивился и, выкручивая шею, вильнул рулём и чуть не упал. Таким он и уехал. А теперь произошло то, что должно было случиться давно. Снег накрыл эту бестолковую пыльную землю. Недавно наступил сорок четвёртый год и я всё ещё твёрдо верю в победу великого рейха. С этой мыслью спокойнее. Мой отряд попался на лесной дороге. И я попался. Я не искал его специально, но он здесь. Может, это он специально не уходил далеко? Многих из нас перебили, но такую птицу как я оставили напоследок. Мне ещё дали поговорить с партизанским командиром и я честно высказал ему всё что думаю, хоть партизанский командир ничего не понял, потому что он такой же не имеющий права на существование кусок мусора, как и все они. Миссия будет исполнена, рано или поздно. А моя смерть будет лёгкой. Потрясающе лёгкой по сравнению с тем, что сделали мы. И что сделал я. Даже если его не будет рядом, перекрытое метелями небо повторит его глаза. Мне хотелось бы, чтобы он видел меня. Хотелось бы, чтобы он меня помнил. Чтобы он меня любил. Но этого не случится. И пусть.