Нимфы дождливого города

      – Ох... – Мичиру вздохнула. Спокойно. Почти наигранно. Прикоснулась пальцами к виску, поправила волосы. – Что теперь не так?       К их столику подпорхнула, как легкая бабочка, официантка, заученно и надежно держа поднос. Со сдержанной улыбкой она поставила на гладкую поверхность тарелку с карамельным пирожным, чашку экспрессо и стакан с пивом. Ненадолго официантка замешкалась, думая, что и кому ставить, однако быстро приняла решение и не ошиблась: разумеется, изысканной леди с бирюзовыми волосами, уложенными аккуратными волнами, пиво не полагалось.       – Даже не знаю, Мичиру, – Харука скривилась. Захотела постучать пальцами по столу – передумала. – Может, дело в подставе?       – Какая подстава, Харука? – Мичиру добавила в свой кофе сахар, медленно помешивая. Облизнулась едва заметно, глянув на карамельное пирожное на тарелке: сладости были ее небольшой слабостью, чтобы уж совсем она не выглядела идеально. – Логично, что мужская команда выиграла: ведь в цель эксперимента становилось доказательство: женщины не могут себя вести собранно и конкретно в каких-либо гнетущих, ответственных обстоятельствах.       Харука хмыкнула, поворачиваясь к окну. Сделала большой глоток пива, следя за потоком людей и зонтов: сентябрь только-только стукнул, а небо уже дождями разразилось нещадно. Конечно, после не самого лучшего лета, где лило поровну с солнцем, на осень особых ожиданий не имелось, но все-таки... можно было не так выпячивать всю себя.       – Не знаю даже, – раздраженно ответила Харука. – Может быть из-за того, что меня саму издалека при желании за парня принять можно! Это ж надо было, так лажануться.       Мичиру поморщилась, услышав последнее слово. Она вся из себя была сдержанной и правильной девушкой – эдакой вымирающей классикой в нервирующей форме, поэтому подобные выражения бередили ее тонкую натуру.       – Ты же не надеялась, что ради тебя они перепишут сценарий, в котором женская группа проигрывала не подчистую, но с определенной уступкой мужской? – Мичиру глотнула кофе. Придвинула к себе тарелку с пирожным. Сойдет для скромного цивилизованного завтрака: она ела птичьими дозами по утрам, чуть-чуть. И так было все то время, какое Харука ее вообще знала. – Вот и подстраховались. Прости, что не предупредила, конечно, но мне почему-то казалось, что это очевидно и, соглашаясь на съемку в эксперименте, ты принимаешь все их условия. Знаешь ведь, как оно делается.       – Ага, знаю.       За окном расстилалась унылая серость, беспросветная какая-то – самое подходящее слово. Когда осенью все особенно погрязало в мрачности удивительной, навевающей недобрые мысли, Харука больше любила дождь, а под висящими тяжелой ватой облаками без проливающейся влаги предпочитала не ошиваться. Быстрые капли с неба, размазывающие картинку окружающего мира, как-то очищали, преображали к лучшему, смывали ненужную грязь с других, с... даже и ее самой. Почему бы и нет? Она в том или ином смысле не святее остальных.       – Зато ты получила деньги: не спорю, плата за участие в маленьком эксперименте не в миллионах числится, но я вообще взяла себе всего двадцать пять процентов, – констатировала Мичиру. – Чисто за нервы, выведенные звонками, и за уступку.       – Так-то, следуя твоей логике, Мичиру, ты еще и доплачивать должна была: пригласили тебя, ты согласилась, ты не смогла в последний момент и припахала к делу кого-то другого, нарушив его планы, вклинившись в свободное время, – перечисляя, Харука совершила паузу. Глотнула пива. – Сама подумай.       – У тебя имелись особенные планы, которым я помешала? – сдержанно поинтересовалась Мичиру. Она помолчала – прожевывала кусочек карамельного пирожного. – Мне кажется, у тебя сплошь да рядом свободное время.       Замечание являлось всем из себя невинным – прямо как сама Мичиру, до мозга костей. Таким нечаянным, сказанным спокойно, без лишнего презрения и иных негативных чувств. И не прикопаться ни к чему – сказано и сказано. Вроде как слово – не воробей, и неприлично заострять внимание на чем-то, что было произнесено настолько осторожно. Мичиру даже гадости умела говорить изящно, тонко и воздушно – сплетала кружева своим нежным голосом. Оттого и ругаться с ней не любили: железное терпение и спокойствие не представлялось возможным пробить, тратиться на своем эмоциональном фоне быстро переставало хотеться.       – Давай не будем обсуждать стиль моей жизни.       Мичиру кивнула, не желая отвлекаться от еды: у нее же вечно все было расписано: репетиции в оркестре (одна из главных скрипок, между прочим), обсуждение ее первого сольного концерта, приглашения выступить на различных мероприятиях, помимо этого – заочная учеба на юридическом факультете и одна-две картины высокохудожественного качества в полгода – Мичиру мечтала когда-нибудь открыть выставку. И, пожалуй, рисунки у нее в самом деле неплохими выходили. Второе образование после консерватории она получала из корыстных жизненных рассуждений: ведь и слава музыканта не вечна, а так – ниша резиновая, всем хватит.       Именно благодаря своей учебе (и, бесспорно, связям) Мичиру и была приглашена на съемки документального фильма «Мужчины и женщины. Кто лучше?»: студенты прекрасно подходили для всякого рода экспериментов (исключительно гуманного характера) психологических, с хождениями по лабиринтам в игровых центрах – тоже полушутливых, и в общем для любой идеи, пришедшей кому-то в голову и превратившейся в фильм на документальной (и только) основе. А так Мичиру было двадцать семь и при других обстоятельствах карты могли не указать на нее. Порой Харука думала: «Одногодки же», – а сколько различий между ними пролегало.       Однако за день до самих съемок с Мичиру случилось страшное (по меркам ее самой): у нее развилась простуда, сбивающая все графики. Похрипывая и не вылезая из постели, Мичиру понимала, что на камеру улыбаться не сможет, и принялась обзванивать многочисленных подруг в поисках кого-то, кто мог бы ее заменить. Лечиться Мичиру умела за два дня с помощью лошадиных доз медикаментов, поэтому на ноги вставала всегда быстро (ведь столько всего сходит с орбит, меняется из-за ее немощи болезненной! Для нее важных вещей меняется. Куда уж тут лежать), но просить ни о чем не стала и лишь уведомила нужных людей о том, что предоставит замену своей кандидатуре.       – А как ты? – спросила Мичиру, когда с пирожным было покончено. Глядя в окно, а не на собеседницу, Харука допивала свое пиво. – Надеюсь, уже закупилась средствами для профилактики вирусных заболеваний.       – Непременно. Мне двадцать семь лет, Мичиру, я не девочка пяти лет, так что как-нибудь сама с этим разберусь.       – Как хочешь.       Мичиру не злилась, не выходила из себя, не обижалась. Она вся была гладкой и твердой, как небьющееся стекло: внутрь нее не попадешь, ее саму, сколько ни старайся, ни режь, ни коли – не надломишь, не оставишь зацепки, что станет впоследствии надсадно ныть и мешать. Идеальный человек для выживания. Прекрасный во всем.       Пару лет назад они были подругами. И хорошими, не что-то там мимопроходящее, незначительное. Мичиру всегда выглядела немного старше себя, в легкой мере мудрее, лучше. Она могла быть примером для подражания, успешно справлялась с любой ролью, в какую ее возводили. Имела высокие, недостижимые критерии, как у спортсменов – быстрее, сильнее, выше.       Только при всем этом Мичиру обожала увлекаться: не мужчинами, не делами – своей ролью в чьей-то жизни. Харука поняла два года назад, что подобное случилось и с ней: после трех лет преданной и беззаветной какой-то взаимной дружбы, Мичиру возомнила между ними тонкую душевную связь, как у близких родственников, и решила: ее обязательство – всячески присматривать за лучшей подругой, которой далеко до нее, хорошей.       Дошло до того, что год назад, сменив уровень жизни и квартиру, Мичиру приобрела себе новое жилье не просто в районе Мюген, а в доме, где жила Харука. Этажом выше – по соседству ничего не нашлось. Харука всячески избавлялась от назойливой, ненужной заботы, от силы месяца три назад Мичиру вроде что-то и поняла, но не очень изменилась. Набивала шишки, лезла на те же острые скалы, зная, что ее швырнут вниз. Аморальная не только для ее собственных нервов, губительная преданность.       Заключалось все, в основном, в постоянных нравоучениях и объяснениях на сложную и запутанную тему «как правильно жить». Мичиру наставляла по поводу необходимых средств от простуды, рекомендовала принимать лошадиные дозы всего, упоминала всевозможных своих знакомых и предлагала замолвить словечко в том или ином журнале – Мичиру до корней крашеных волос уверена была, что дистанционной работы не бывает и ее подруга едва ли не бедствует.       Выслушивая это, Харуке хотелось сделать две вещи: отшить как следует назойливую «маму» окончательно (чтобы не возвращалась) и кивать головой, как болванчику, безостановочно, соглашаясь со всем озвучиваемым и признавая свои бесчисленные ошибки. Да она и родилась не там. И в год не тот. И зря ее Харукой назвали. А Тено – какая дурацкая и неподходящая фамилия!       С Мичиру можно было общаться, нормально, когда она не спешила указывать окружающим, что делать. Она тогда и собеседником была даже интересным. Правда, чем больше Мичиру увлекалась своей значимостью, тем реже такие моменты встречались. Возможно, это комплекс был старый и заросший корнями детства, юности (хотя у Мичиру вроде все было в порядке и с родителями, и со всем), но Харука не понимала, почему именно она вляпалась в это по шею.       А вообще Мичиру было охарактеризовать довольно легко. Теперь, когда они перешли из статуса «лучшие подруги» в положение «бывшие лучшие подруги, но пока (пока!) не враги», Харука отчетливо замечала: если в присутствии Мичиру громко сказать слово «сиська», она упадет в обморок.       – Как там твоя работа? – Мичиру поставила кружку на маленькую тарелочку. Подозвала официантку, попросила счет. Стоило милой быстрой девочке уйти, полезла в свою маленькую красивую сумочку за кошельком.       Харука наизусть знала, сколько стоит здесь ее пиво (цена везде не сильно различалась), поэтому сразу достала из кармана свернутые купюры. Сжала в кулаке деньги.       – Не бедствую. Для журналиста не существует понятия расстояний, особенно в наш век.       – Верю, – Мичиру улыбнулась уголками губ. – Я вчера встретила одного своего старого знакомого, он работает в...       Харука прервала. Грубо. Сузила глаза до щелок:       – Не начинай, Мичиру.       – Ладно, не буду.       Бывшая лучшая подруга как бы развела руками, объявляя капитуляцию. Харука поняла одно: такими темпами они крайне скоро доберутся до положений врагов в холодной и безразличной войне.