Нимфы дождливого города

      – А я только на чашку чая, – прощебетала, мгновенно, до вязкой терпкости заполняя собой все пространство, Мичиру. Дернула плечиком – аккуратно, ненавязчиво, как ожившая куколка. У нее и все эмоции были такие – из тонкого фарфора, выточенные, ломкие. – Ты не поверишь, Харука, у меня в квартире закончился зеленый чай.       – Конечно же, не поверю, – Харука выставила руку, пальцами «обнимая» противоположный от себя дверной косяк, не впуская. – Ты, Мичиру, личность идеальная, у тебя таких промахов и быть не может. Знай я тебя второй день – прошло бы, но не после заспинного. Чего тебе?       – Я только зашла на чай, – Мичиру как будто картинно хлопнула глазами. Впрочем, она так скоро одумалась и завернулась в серьезность, что восприятие не успело среагировать на ход, списанный с пай-девочки, типичной для фильмографии. – Неужели не пустишь?       Мичиру пригнулась, проскальзывая под рукой и направляясь прямиком на кухню: она то ли не понимала, то ли упорно игнорировала тот факт, что прежней дружбы между ними нет и никогда не будет. Мичиру умела подстраиваться, перетекать, как волна, и словно не соответствовать себе настоящей. Если она начинала давить на ненатуральное кокетство, ей точно что-то требовалось. Такую Мичиру Харука ненавидела.       – О, моя кружка, времена прекрасных радужных отношений, – мечась по кухне, комментировала Мичиру. – Ты очень сильно изменилась с тех пор, Харука. Но зеленый чай ты хранишь все на том же месте.       – Какую еще заботу обо мне ты придумала, Мичиру? Я говорила: мне ничего этого не нужно, я сама решу, как мне жить и что мне делать. Давай, представь мне еще кандидата на роль моего будущего мужа!       – Прекрати, Харука, – отругала, как маленькую девочку, наделала замечаний. Мичиру потрогала чайник и налила кипятка в «свою» кружку. – Я вовсе не собираюсь решать твою судьбу, и это безраздельно твое право, кого выбирать себе по жизни. Я всего лишь дала телефон твой одному человеку – он главный редактор в журнале, у них сейчас как раз освободилась вакансия...       – Не надо мне искать работу! – припечатала Харука. – И вмешиваться ни во что не нужно. Окей, Мичиру? Давай уже придем к этому несложному решению и ты меня красиво оставишь – со всей своей элегантностью и прочими лучшими качествами. Если мне понадобится что-то, я разберусь без твоей помощи: уволь, наконец, меня от своей заботы!       Поднявшись с места, Харука схватила Мичиру за плечи, разворачивая на триста шестьдесят градусов и толкая к двери. Освободившейся рукой она поддержала в пальцах «подруги» «ее» кружку и выставила Мичиру за дверь стремительно и быстро, вытолкнула за границу своей личной территории, закрыв дверь и напоследок сказав:       – Кружку оставь себе в подарок. Это, кажется, все, что в моей квартире ты еще можешь назвать «своим».       «Умеет Мичиру до чертиков доводить... – закрыв глаза, подумала Харука. Она вернулась в кухню, нашла в дальнем углу шкафчика остатки растворимого кофе, упрятанные в банку. – По утрам милее чай или нормальный напиток, а не вода с порошком, ну да ладно... все, если и после этого еще раз нарисуется – пошлю ее в самой прямой форме. Достала... Сецуна по сравнению с ней – ангел, просто руками размахивать любит. Хотару – она ж психолог, у нее профессия... пробивает ее понудеть. Но это – ни в какие рамки. Сколько вообще можно? Да и с чего бы вдруг Мичиру нашла у меня в квартире свои вещи? Мы с ней что – бывшая пара влюбленных? Так она не в моем вкусе. Совсем не в моем вкусе».       Разбавив кипятком кофейные гранулы с сахаром, Харука сходила в спальню за своим телефоном и, сев за стол, открыла почту, набирая короткое и ясное сообщение: «Доброго утра, Усаги-сан. И прекрасного, удачного дня», – рядом с текстом появилась улыбающаяся рожица. Подумав, Харука скачала в интернете первую приглянувшуюся картинку со сборищем пушистых котят и прикрепила ее к сообщению. Пусть хоть для чужого настроения – вдруг Усаги возьмет да и улыбнется широко и очаровательно.

***

      – Я тоже не люблю слушать музыку, когда бегаю, – двигаясь синхронно, не отставая ни на сантиметр, поделилась Усаги. Ей было тяжело поддерживать дыхание в норме, однако говорить она жаждала, как жизненно необходимо. – Знаешь, почему, Харука-сан?       Харука помотала головой: откуда?       – Меня это отвлекает. Тяжелую музыку я не слушаю, бодрящая с утра пораньше меня злит. Так и хочется крикнуть: «Отстаньте, я спать хочу!» А если я начинаю слушать спокойную и умиротворяющую, то останавливаюсь у первой попавшейся на пути скамейки и принимаюсь дремать там с открытыми глазами.       Харука немного подстраивалась под Усаги: не так уж сильно урезала собственную скорость, но и не бежала такими рывками, какими двигалась обычно. В принципе, она могла вырваться вперед и так, что Усаги осталась бы у нее в хвосте, с другой стороны – на это требовалось больше энергии, и в двадцать семь кичиться перед нормальным человеком не представлялось интересным.       Золотистые волосы Усаги выглядывали из-под капюшона черно-бордовой байки: барашки – эдакие оданго без хвостиков, норовили раскрутиться, и Усаги на бегу поправляла их. Прядки сами по себе лезли ей в глаза, вынуждая фыркать и портить непоставленное дыхание больше, чем уже было. Однако, несмотря ни на что, Усаги бежала, бодро улыбаясь и словно вставая перед всеми препятствиями в боевую стойку: нет, ее они не возьмут.       – Меня усыпить на бегу довольно сложно, если я выхожу и принимаюсь за оздоровление, то точно с соответствующим настроем, – поделилась Харука, – но музыка мне все равно не по душе. По прозаичной причине: наушники отвлекают внимание и с длительностью пробежки поднимают на дыбы – злят неимоверно. Не люблю, когда хоть что-то торчит или болтается. Бегать – так с погружением.       Они нарезали еще круг и по окончании пробежки куда более спокойным, прогулочным таким шагом вернулись к фонтану с часами. Усаги промакивала вспотевший лоб платком с кружевами по краям, приводила растрепавшиеся волосы в маломальский порядок.       – Усаги-сан, – позвала Харука. Усаги тут же встрепенулась, как птица, которую дернули с уютной одинокой жердочки, и повернулась, хлопая глазами – без фальши какой-то, без наигранности. Так, от любопытства, интереса.       – А?       – У тебя все платки, – засмеявшись в ладонь, попробовала уточнить Харука, на всякий случай другой рукой махнув рядом с кусочком светлой ткани, – кружевные? Как в старинных сказках у принцесс?       – Да, – уверенно ответила Усаги. Не выдержав, она быстро разделила искры веселья в глазах Харуки, и спрятала за руками лицо. Позабытый платок едва не упал, однако приземлился на колени. – А что такого, Харука-сан? – поинтересовалась она, все через те же плотно сомкнутые пальцы, прячась. Ее голос басил и звучал так, будто Усаги говорила в рупор или в плохо работающий микрофон. – Я их сама обшивала, между прочим. И на внутренней стороне мои инициалы есть.       Схватив платок с колен, Усаги пытливо, кропотливо как-то развернула его с самого краю, покрутила в руках в поисках той самой названной метки, и, найдя, ткнула Харуке прямо в нос, максимально близко поднеся к лицу. В уголке, между сине-зелеными кружевами нитками розового цвета (для дисгармонии. Однозначно) были вышиты две буквы: «U. T.».       – Хочешь?       – Чего?       – Я тебе его подарю. На память обо мне, о привычках моих дурацких, даже об этой пробежке.       – Говоришь так, словно мы видимся в последний раз.       – Память не нуждается в оправданиях, – выдала Усаги тем же тоном, каким и в прошлый раз, про смерть. – И она – часть любой истории, поэтому нет ничего страшного в том, чтобы говорить «на память» не только в конце, но и в начале, – она отвернулась, смутилась и только через минуту косо глянула на Харуку. – Если в самом деле начало.       – Отличная философия.       – Ты можешь ее взять, если хочешь, мне все равно без особенной надобности. Я ведь... – Усаги помолчала, в лучшей традиции своей манеры говорить, – никак не могу соотнести эту фразу со своей флористикой, с теми же букетами из цветов – какое там.       – Спасибо. Возможно, мне действительно пригодится.       – Не за что, – Усаги махнула рукой в сторону, засмеялась и полезла в карман своих спортивных штанов. – А вот кое в чем ты права, Харука-сан: дарить тебе грязный платок, которым я вытирала лоб, – ни в какие рамки такой поступок не вмещается! Возьми этот, – с благодарным (за что?) видом Усаги протянула новый платок – идентичный старому, только с нежно-голубого оттенка кружевами. – Он подойдет куда лучше в качестве подарка.       – Гм... спасибо, – хмыкнув, Харука уточнила. – Еще раз, – подумав, она спрятала платок в карман байки, предварительно аккуратно сложив его вдвое. – Только мне совсем нечего дать тебе взамен сейчас: как видишь, на мне только одежда, и тут, – она ткнула на карман штанов, – смартфон валяется.       – Брось ты, Харука-сан, – Усаги несильно ударила ее по руке кулаком. Едва коснулась, смяв мешковатую ткань. – Подарки с корыстным умыслом не делаются. По крайней мере у меня. Это ж от чистого сердца, даже если вещь – всего лишь не особенный платок.       – Извини, – Харука погладила Усаги по плечу, осторожно. Невзначай точно, провела – и рука тут же соскользнула, немного «проехавшись» вдоль спины. – Я не хотела тебя задеть, Усаги-сан.       – Я не обиделась, – заявила Усаги, сверкнув улыбкой. Захотела будто бы подняться со скамейки, только передумала: устроилась удобнее, ногу на ногу закинула, поерзала, демонстрируя, что пока никуда не собирается. – Можем поговорить, Харука-сан, если ты не против: мне так хочется насладиться остатками свободного времени! Пока его больше.       – А сегодня после обеда ты как – большие планы?       Усаги постучала пальцем по несуществующим часам под рукавом байки, подумала, прикинула чего-то и помотала головой:       – Неа. Только сидеть, гладить Луну и, может быть, выполнить сверхурочно какой-нибудь заказ на конфетный букет. У меня их не очень много сейчас, чтобы я совсем не укладывалась. Да и ты сама понимаешь: такой букет не каждому нужен, плюс еще даже не весь Минато обо мне в курсе. Или есть кто-то лучше – я, признаться, не нашла соперника. Наверное, это никого не увлекает, – злобно «агрхнув» Усаги аж подпрыгнула, нетерпеливо вертясь. – Только нельзя мне волю давать, Харука-сан: тут же ухожу в размышления! И они довольно нудные. Очень. Ты почему спрашивала?       – Хочу предложить тебе погулять по каштановой аллее – как раз поболтаем о чем-нибудь, походим туда-обратно. Сейчас же там красиво. Ты каким образом на это смотришь?       – Я? – переспросила Усаги. – Сугубо положительным! Я обожаю гулять по каштановой аллее в конце сентября – это превращается в хобби какое-то! Только... тут у меня очередной пунктик: с кем-то люблю, мне так больше нравится, – улыбнувшись и немного вжав голову в плечи, Усаги точно покраснела, отказываясь смотреть снизу вверх, на Харуку.       – Тогда давай часа в три? Подойдет?       – Только у твоего небоскреба, – скоропалительно выпалила Усаги.       – Почему у моего?       – Ты за мной уже «заходила», настала пора меняться очередями, – и, заговорщицки как-то хихикнув, добавила. – Так будет честно.

***

      Каштановые аллеи в конце сентября обладали очарованием, схожим с весенним цветением – ханами*. Возродившее свое любопытство солнце выглядывало из-за огромных, широколапых листьев, на верхушке деревьев едва заметно тронутых желтизной. Особенно яркие и жадные лучи накрывали собой листья на нижних ветвях – благодаря такому эффекту каштаны стремительно золотились, окунались в щедрое богатство и тонули в нем, роняя на землю свои блестящие плоды.       Небо улыбалось. Пробудившаяся голубизна пролазила в щели между листьями, расстилалась над головой – погода благоприятствовала. Сверкающие незапятнанной чистотой, иногда проплывали облачка – крохотные – различных форм, и было забавно, схватив момент за хвост, угадывать, ассоциировать: то похоже на щенка, а это – на глаз. К примеру, глаз Бога.       – Посмотри, – попросила Усаги, тыкнув пальцем в очередное облачко. – У меня мурашки по коже. Кажется, что за мной и впрямь кто-то оттуда наблюдает. Так что это тоже на Его глаз похоже.       Она в который раз доказала свою подходящую ко всем формам теорию, откопав малейшее сходство и вполне себе убедительно об этом заявив.       Усаги вытянула руку высоко вверх, заслоняя растопыренными пальцами часть нежнейшего цвета неба. Сквозь безымянный пробивались теплые солнечные лучики, скапливаясь вокруг подобно естественному эффекту – проявлению магии. Усаги улыбалась беззаботно, беззаветно... глаза ее под ярким светилом переигрывали свой цвет до речного голубого – тоже чистого.       – Я люблю приходить сюда еще поздней-поздней осенью, когда листья все желтые и на деревьях почти ничего нет. На первый взгляд пейзаж удручает, но этот прекрасный золотой ковер! Наша звезда, спустившаяся до земли и растворившаяся на ней, – вот что это такое.       Харука потягивала сок из маленькой упаковки – той, что с трубочкой продавалась. Внутри воздуха оставалось больше, чем жидкости, трубочка, скользя по дну, шумела – немного так, как бывало с полупустыми стаканами или порциями. Усаги предложила купить – почему бы и нет? Сок Харука любила не меньше, чем кофе или чай. Особенно виноградный. Усаги нравился кисловатый апельсиновый или же мультифруктовый, но она решила взять другой по случаю. «Хочу попробовать то, что нравится тебе. Мне интересно», – таким стало объяснение.       – Я тоже люблю приходить сюда поздней осенью, – призналась Харука. – Хотя... чего там? Когда листья желтеют всюду и опадают, застилают землю, мне почти все равно, где именно ходить: восхищает само зрелище этого в любом проявлении. Я знаю одно кафе, ряд окон в нем выходит на зеленую зону – и, когда она становится золотой, в пору самого падения листьев, сидеть там за столиком с чашкой чего-нибудь горячего – одно удовольствие. В том кафе очень вкусные сладости.       – Здорово! – восхищенно оценила Усаги. – Я бы с удовольствием там посидела.       – Можем хоть завтра – никакой проблемы. Или при следующей встрече. Я тебя подкараулю у твоего дома и проведу.       – А я была бы очень-очень рада.       Усаги наклонилась и подняла с земли блестящий каштан, пряча его в карман своей куртки: простой, светло-фиолетовой, никоим образом не джинсовой, с большими нагрудными карманами, огромными пуговицами на них. И немного старомодной – в той мере, когда это добавляет впечатления от незамысловатых образов.       – Ты собираешь каштаны, Харука-сан? Я – да, – Усаги быстро хихикнула, спрятав губы за ладонью. – Это стало очевидным после того, как я его подняла. Я стараюсь обязательно выбираться на каштановую аллею примерно в это время, беру три-четыре каштана и кладу их на тумбочку в прихожей, в маленькую тарелочку – меня они радуют. Как будто крохотное солнечное ядрышко персонально для меня.       – Я не пробовала раньше – в смысле, знаешь, Усаги-сан, каштаны, листья там – наподобие ненужного мусора, – Харука пригладила волосы на затылке. – У меня были те еще принципы на этот счет: пуленепробиваемая какая-то жесткость и категоричность. Наверное, в двадцать семь начинает приближаться какой-то кризис, – она усмехнулась, криво и отчетливо. – Переосмысляешь даже мелочи.       – Так попытайся, Харука-сан, – с улыбкой посоветовала Усаги. Наклонившись, она подобрала с земли два свежих, чистых каштана, пробежала на пару шагов вперед и взяла третий. Вернувшись, вложила в ладони, как дар – что-то особенное, важное. – В этом же нет ничего такого, верно? Если тебе не понравится, ты всегда можешь это напоминание об осени выбросить.       – Ага, – Харука рассовала подарки по карманам джинс. – Только ты, должно быть, знаешь, Усаги-сан, как порой бывает непросто обрубить и ничего не стоящую мелочь – руки опускаются, когда почти схватился. И, если начал, потом попытайся разорвать этот круг – шансы будут становиться тем меньше, чем дольше ты что-то делаешь. У тебя такое случалось?       – Флористика – мой вечный пример по жизни, – беспечно ответила Усаги. Она шла, спрятав руки в карманы, и любовалась небом. Ее глаза недалеко по цвету уходили от него, бескрайнего и расстилающегося. – Я ж не лелеяла эту мечту с детства. Просто там... поделками увлекалась, мелочевкой – не думала превращать это в профессию. У меня вроде бы был вкус – по случаю мои знакомые часто-редко, но просили совета в оформлении с теми же цветами. А как-то раз по просьбе подруги я сделала конфетный букет... и вляпалась во все это по горло. Оно в страсть превратилось, понимаешь, Харука-сан? Я представила, что моя жизнь пойдет по пути другому, что у меня времени на эти мелочи не останется – и во мне аж зверь какой-то взбунтовался, так я захотела перевязаться именно с этим. У тебя с журналистикой было также, Харука-сан?       Харука хмыкнула. Усаги легонько прикоснулась пальцами к ее руке, подбодрила словно – и тут же спряталась, прикрылась курткой, как будто ничего и не делала.       – Да вряд ли такая бешеная страсть, непомерное желание, – она скривилась: по своему личному поводу, потому и отвернулась быстро – чтобы Усаги чего другого, неправильного не подумала. Свалила все на мусорную корзину, в которую выкинула пачку из-под сока. – Я больше... по части отсечения: могу и другим, я не зачахну без журналистики, без статей, но это для меня – какая-то свобода, вот так, как сейчас есть. И я не хочу ничего менять. Вроде бы с журналистикой мне комфортнее, чем с каким-либо другим видом деятельности. Я постепенно начала замечать, что горю все меньше... – Харука засмеялась. – Теперь видишь, Усаги-сан? При случае я могу донимать еще больше тебя, так что мы отлично друг другу подходим.       – Наверное.       Харука остановилась, и Усаги мгновенно замерла вслед за ней. Прищурив глаз, Харука, как кот перед прыжком, прикинула в голове всякие разные параметры и, вытянув руку, подскочила, дотягиваясь до ветки каштана и срывая полураскрывшуюся оболочку с блестящим-блестящим, куда больше остальных, плодом.       – Это тебе, Усаги-сан, – не без ноток торжественности заявила Харука, выуживая подарок и протягивая его на ладони. Усаги взяла, рывком, как дикая белка, рискнувшая взять орешек с людской руки.       – Спасибо.       – Не за что.       – Харука-сан, – позвала Усаги, все также робко, зачем-то прижимая руки к груди, придерживая полы куртки, – скоро же праздник каштанов, ты знаешь. Может быть, мы сходим на него вместе? В храм Окунитава – хорошо же в него ходить, как в место, где когда-то этот праздник впервые был проведен.       – Почему бы и нет? – Харука непринужденно пожала плечами. – С меня все равно в американском журнале запросили статейку новую – как раз по теме. В Японии праздник каштанов, свежие новости с места, кхм, происшествия, – она подмигнула Усаги, и та не задержалась в преодолении робости – хихикнула в ответ. – Убью двух зайцев разом: с тобой еще раз погуляю и материал соберу. На новые впечатления всегда легче.       – А у кого встретимся?       Харука засмеялась:       – Я думаю, мы решим это за день перед самим праздником: по-другому с нашей политикой честности никак. Зачем решать сейчас, когда все может поменяться?       Усаги кивнула.