Нимфы дождливого города

      Усаги стояла, опираясь руками на ограждающие борт леера, и оглядывалась по сторонам, то и дело приподнималась на носочки с какой-то целью, словно пыталась раскачиваться. Трамвай без излишней чинности рассекал воды Сумиды, уверенно двигаясь к своей цели, и разбегающаяся в стороны вода чем-то завораживала больше ровного ряда высоток.       – Рукотворный остров Цукисима*... – констатировала Усаги, незаметно ткнув пальцем в проходящую сбоку панораму. Она точно без особого желания, лениво проводила экскурсию.       Харука тихо хохотнула, не желая акцентировать на собственной ассоциации внимание.       – Когда я каким-либо образом миную со стороны Цукисима, мне кажется, что я проношусь мимо ряда многоэтажек... – продолжила делиться впечатлениями Усаги. – Они появляются и появляются, как одинаковая картинка, воспроизводящаяся на плоском прямоугольном экране вновь и вновь... у тебя, Харука-сан, никогда не создавалось от этого какого-нибудь странного ощущения?       – Я один раз по заказу писала статью про бетонный ад – ты понимаешь, как прием в ужасах: огромные блоки, все серое и однотонное, люди – ходячие манекены с черными дырами вместо глаз. Только текстом, – Харука щелкнула пальцами, акцентируя внимание на указанном способе, – текстом. Я тогда полгорода объездила и исходила – все искала это жутчайшее чувство. Пришлось его в себе культивировать – меня еще потом неделю преследовали несоизмеримые ощущения и привычка искать подозрительные параллели. Тогда было – не скрою, а обычно... я смотрю на это чуть проще.       – Лунный остров... или остров Луны, – Усаги вытянула руку перед собой, то ли пытаясь что-то достать, то ли просто, без особой цели, посмотреть. – Я думаю: почему так? Ты не в курсе, Харука-сан? Я понимаю: большой мне стыд за плохое знание истории, однако я ничего не могу вспомнить... только балладу «Цукисима» – там про создание острова, и кто-то хотел кем-то пожертвовать, а потом какой-то герой всех спас и бросили его... все размыто.       – Это баллада в стиле ковакамай**, – уточнила Харука. – Генерал Тайра-но Киёмори захотел выстроить остров, и для того, чтобы строительство непременно прошло успешно, приказал схватить тридцать человек и принести их в жертву богам. Паж Мацуо увидел страдания самих пленных, их семей и попросился в жертвы добровольно: он один ради них тридцати. Итог ты озвучила: его кинули – получили остров.       Усаги хлопнула глазами и рукой закрыла себе рот – вернула нижнюю челюсть на место.       – Здорово... спасибо, Харука-сан, за конкретику – мне ее редко можно доверить.       – Ничего, – Харука отмахнулась. – Это мелочь. А в основном, насколько знаю я, остров Цукисима носит такое свое название из-за серповидной формы.       – Брось, – Усаги скуксилась и отвернулась, деланно, надуманно обижаясь. Ее хватило на три секунды. – Я тоже слышала, даже смотрела снимки острова со спутника – не так уж он и напоминает тонкий лунный серп, чтобы назвать всю площадь Цукисима. Это как-то... не то? Там же только одна сторона заканчивается таким... уголком. А вторая – фактически прямоугольная.       – Но согласись, если бы остров весь был создан по точному принципу «лунный серп» и заслуженно носил свое название, с ним было бы куда сложнее работать в архитектурном плане: ни много ни мало, но кое-какое количество земли, годной для застройки, оказалось бы потеряно. А это невыгодно. Хотя, признаться, – Харука хмыкнула, – несколько необычно слышать от тебя про несоответствия: ты, Усаги-сан, чаще показываешь себя обладательницей отличной фантазии.       Усаги засмеялась, отмахиваясь руками.       – Моя фантазия непостоянна и капризна: она додумывает лишь то, чему ей хочется придать более законченную форму. Ничего не могу с собой поделать, – ткнув пальцем в себя, Усаги вздохнула, озвучивая риторическую мысль. – А я пыталась?       – Слишком мало тебя знаю, чтобы судить, – ответила Харука, прыснув со смеху.       «Усаги-сан... и как-то же она это делает? В ней столько очарования какого-то, умения смешить и смеяться над собой – с каких пор я отмечаю это как качество? Потому что она действительно умеет, и в ней это... не выработанное, а врожденное какое-то? А... не имею понятия».       – Мне по душе, – улыбаясь чуть мечтательно, созналась Усаги, – другая версия, более... романтичная? Напоминающая настоящую легенду? Та, что с Серенити связана. Серенити и остров Луны Цукисима – ты хотя бы вслушайся, как звучит!       – Красиво, не стану возражать.       Трамвай медленно остановился, и Усаги, озираясь, глянула туда-сюда, оценивая ситуацию. Схватив Харуку за руку, она потянула ее на нижнюю палубу – правда, пришлось ждать: остальные пассажиры пока еще спускались, и пробиваться через них было не очень-то прилично.       – Ура! – тихо заявила Усаги, довольно потерев руки. Приподнявшись на носочки, она шепнула только Харуке, словно какую-то тайну. – Мы уже добрались до Хамарикю! Ты чудесная, Харука-сан, правда, – Усаги ответа глаза, стрельнула взглядом в сторону и улыбнулась. – С тобой и время бежит легко, уютно и незаметно.       – В тебе тоже есть что-то такое.       Усаги несказанно обрадовалась, заметив дрогнувшие в счастливой, безмятежной улыбке уголки губ Харуки. Ей нравилось становиться причиной этому.

***

      – С тобой такое случается? – поинтересовалась Усаги, замедляя шаг. Она фактически замерла посреди мостика, рассматривая прозрачную воду в пруде, раскинувшемся, будто круглое зеркало.       – Что именно?       – Чувство удовлетворения и гармонии после чайной церемонии***, – Усаги прижала ладони к груди, улыбаясь безмятежно, как новорожденный ангел, не знающий никаких забот. – Ты сидишь, медленно пьешь чай – и все, что тебя беспокоит или только может беспокоить отходит на десятый, сотый план... ты остаешься опустошенным и умиротворенным. Не бывает?       Харука улыбнулась, становясь рядом с Усаги и разглядывая их отражения в воде: одинаковые позы – руки на деревянных перилах, полусогнутые спины – все в надежде увидеть нечто в зеркале пруда; подозрительная близость в коротких косых взглядах – сиюминутных, мгновенных, как вспышка фотокамеры или еще быстрее; волосы Усаги, перекинутые через плечи, касались перил и, проходя прядками сквозь щели от ленивого ветра, стремились к воде.       – Каждый раз здесь. Ты заметила: я не очень многословна обычно. Надеюсь, тебя это не задевает.       – Я все знаю, – торопливо и уверенно ответила Усаги, повернула голову и улыбнулась светло.       «Она только так и улыбается...»       – И... нисколечки, Харука-сан.       – Спасибо.       – Не за что.       Усаги еще немного постояла на мостике, любуясь их картинками на гладкой, едва движимой поверхности пруда, и предложила идти, чему Харука не стала возражать. Вслед за Усаги она миновала пруд, и вдвоем они направились вдоль довольно широкой тропинки. Усаги улыбалась и трогала пальцами еще зеленую листву на низких ветвях тех деревьев, которых можно было коснуться.       – С тобой удивительно спокойно, Усаги-сан.       – А? – Усаги порывисто повернулась, тут же опустила глаза и покраснела – очень заметно, потому что ее щеки розовели за быстро бегущие мгновения. – Мне... приятно, Харука-сан, что ты... я... – Усаги захихикала. – В общем, что все получается именно так, и никак иначе, и что твои чувства в отношении меня такие.       Порой кусочек тишины можно было встретить даже в самом сердце огромного грохочущего мегаполиса. Для этого требовалось всего-то пройти железнодорожную станцию, где чахлые невысокие деревца робко выглядывают из специальных углублений в асфальте, и попетлять каких-то пару минут между огромных, похожих друг на друга, точно близнецы, небоскребов Сиодоме, к верхушкам которых облака словно приклеивались, а солнце замечалось лишь в отражении многократных зеркальных окон, отдельными искрами стекая вниз. Миновав этот не самый длинный путь, можно было неожиданно оказаться в одном из самых прекраснейших парков старого Токио.       Парк Хамарикю вызывал восхищение в любой из сезонов. Зимой ли, припорошенный тонким слоем серебристого мерцающего снега, или летом, поражая воображение сочностью своих цветов и оттенков. Казалось, чья-то щедрая рука разбросала на кропотливо сотканном зеленом покрывале нежные бутоны пионов и азалий и причудливые завитки деревянных мостиков, сбегающих к спокойной воде, где нежные тона изумрудной зелени постепенно сменялись порыжевшими от солнца камнями и коричневато-серой растительностью.       Хамарикю был не менее прекрасен и весной, когда друг за другом в нем расцветали сакуры, а ясное голубое небо сияло пронзительным золотом сквозь трепетавшие на легком ветру розоватые и белые лепестки, невесомые и легкие. И в это стремительно пролетающее время каждый весенний день наполнялся чудесным и сладким благоуханием.       Ранней осенью под лучами капризного солнца деревья здесь еще играли особенно свежей, насыщенно-зеленой листвой, и горделиво чуть поодаль от них стояли вечнозеленые сосны с изогнутыми шершавыми стволами – видевшие кое-что недоступное людям, узревшие лично перемену дворцов и маленьких домиков на офисные высотки и многоэтажки. Чего они только ни помнили... может, когда-то стволы их обхватывали ладони ушедших в дрему веков императоров, в свое время решающих судьбу мира, и соснам было с чем сравнить прикосновения теплых детских ладошек, шепчущих мудрым деревьям свои первые наивные тайны.       Зеркальные пруды отражали в себе огромные здания, с интересом изучая их: какой он, мир за пределами Хамарикю, мир суматошный и полный дел, проблем? Чем так захвачены едва различимые, почти игрушечные фигурки за огромными окнами? Перекинувшиеся через них многочисленные деревянные мостики пробуждали манкое желание задержаться: чистая вода воплощала самую неподдельную истину, а они, мосты, давали шанс приблизиться к ней.       С наступлением темноты ажурные мостики, освещаемые тонкими ниточками из крохотных фонариков, примеряли еще более символичные образы: света, озаряющего бесконечные души, полные своих секретов. Они даровали надежду, как будто говорили, что непреодолимое ломко, необходимо только приложить усилие, найти путь, а они помогут и озарят каждое препятствие ясным оранжево-желтым свечением.       За хрупкими стволами сакуры, за мощными спинами голубых кедров и плакучих ив, как и прежде, шла чередом своя жизнь – спокойная и размеренная, далекая от цивилизации и переживаний. Но в самом Хамарикю все это куда-то пряталось: здесь не хотелось ни переживать, ни бояться.       – Может быть, спустимся к пруду, а, Харука-сан? – предложила Усаги, маленькими шажками сходя с тропинки. Харука кивнула, и, сделав первый шаг по невысокому склону, Усаги боязливо протянула ей руку. – Поможешь? Я вроде в кроссовках, но почему-то у меня даже слегка крутая местность вызывает смешанные чувства: один раз навернулась, неправильно ногу поставив, – теперь всего боюсь.       – У меня нет такого – я в двадцать два всерьез увлекалась альпинизмом и хотела идти в горы, – ответила Харука, сжимая в своей ладони руку Усаги. Она вышла вперед, медленно продвигаясь к цели по еще сочной зеленой траве. Усаги, боязливо сдвинув брови, осторожно следовала за ней, поглядывая с благодарностью. – Училась целый год, у меня неплохо получалось – как-то раз я и рекорд по подъему побила. В зале, конечно, поскольку до настоящих гор я так и не добралась: увлечение завяло. Зато я в корне поборола свой страх высоты и чего-то... крутого, как скалы: в детстве у меня такое было. Особенно с высотой, брр, – Харука поморщилась. – Мотоциклов не боялась, они у меня с опасностью не ассоциировались, а горы, высота, как что-то непонятное, – да.       – Я только падать с высоты боюсь, а ее самой – нет, – Усаги, сделав шаг, ойкнула, замерла, но быстро собралась и продолжила путь вслед за Харукой. Хихикнула чисто по теме разговора, своих собственных слов. – Как видишь, у меня очень избирательные фобии, Харука-сан. И...       Усаги помолчала, скользя подошвами кроссовок по зеленой траве.       – Ты ездишь на мотоцикле?! Хорошо?       – Четыре года назад участвовала в гонках за городом, – Харука усмехнулась, – с первой попытки заняла второе место. А на второй мотоцикл занесло и я чуть не разбила голову – там умудрились подвинтить кое-что, правда не очень серьезно – так, предупредительно, а не контрольно. Я намек поняла: мозгов на это много не надо. Плюнула, но потом не выдержала – нарисовалась в третий раз и пришла первой, выложилась на максимум. А потом уж с гордым видом и ушла – пусть дальше без меня. Еще до двадцати пяти каталась так – без гонок, чисто для себя, довольно часто, а сейчас вот два года – редко очень. Это знаешь такое... увлечения приходят и уходят, как любовь, которая их питает.       Спустившись к пруду, Харука выпустила Усаги, и та, обогнав ее, рванула к самой кромке воды, опускаясь на одно колено и с нескрываемым любопытством что-то высматривая в недвижимом отражении офисной высотки. Не следя за своими действиями, Усаги стянула с плеч рюкзак, раскрыла его и, достав пачку виноградного сока, протянула ее Харуке.       – Возьми, Харука-сан, – Усаги улыбнулась, приподнимаясь, так, чтобы вручить как можно скорее и не думать: выйдет или нет. – Это я нам с тобой купила. Ну, то есть тебе виноградный, себе – апельсиновый. И еще чипсы. Я надеюсь, ты любишь чипсы?       Харука присела на корточки совсем рядом, потеснив рюкзак. Усаги его поскорее убрала, боясь помешать: вроде как он же предмет, подвинется.       – Я не до такой степени хорошая, чтобы и чипсы не есть: боюсь, мое понятие здорового образа жизни заканчивается утренними пробежками. Чипсы с паприкой или с сыром? Люблю и то, и другое.       Усаги отвела взгляд, дернула плечом:       – С сыром. Надо было, конечно, позвонить тебе и спросить напрямую: я это прекрасно знаю, но мне хотелось сделать все как у феи или джина там: та-дам – хоп, и перекус из рюкзака, совершенно неожиданно. Ты любишь острое?       – Как минимум чипсы. Что ты тут высматриваешь, Усаги-сан?       – Я? – Усаги подняла глаза к небу и сложила руки в молитвенном жесте, широко улыбаясь. – Всего лишь произвела попытку открыть слежку за работниками офисной высотки, тут отражающейся. Ты должна знать этот факт про пруды в Хамарикю: в ясную солнечную погоду зеркало воды показывает все настолько четко и доступно, что можно без особого труда рассмотреть, что творится в офисах. Это было бы забавно, и я не понимаю, почему мне ничего не видно, – Усаги нахмурилась – несерьезно, с полуулыбкой на губах, вообще без работы на эмоцию. – Зрение у меня хорошее, погода – вон, ясная. Я пожалуюсь крестному фею на его некомпетентность. Или его сотрудники напортачили – это уж он пусть сам разбирается.       – Да ладно, Усаги-сан, – Харука засмеялась в кулак. – Просто осень – не лето, с этим сложно что-либо пописать. Погода может быть хорошей, но не факт, что этого окажется достаточно. Оставь своего фея в покое – он и так знатно расстарался.       Усаги подставила лицо солнечным лучам, по-своему, по-кошачьи щурясь. Ей оставалось лишь растянуться на траве и лечь на руки – образ бы не потребовал костюма и грима, достигнув пика сходства.       – Я подумаю.       – Ты когда так сидишь, вот именно так под солнцем, у тебя кожа словно в мелких золотистых точках, – заметила Харука, аккуратно обрисовывая пальцем территорию на щеках. – Здесь и здесь.       Усаги не вздрогнула, но глаза открыла.       – Это, может, какой-то намек на исчезающие веснушки? – она хихикнула. – Ты хочешь – верь, хочешь – не верь, Харука-сан, но два месяца весны и один лета я, как по графику, хожу, вся усыпанная светло-оранжевыми точечками – у меня еще и нос весь в них. Два года назад я как-то, юмора ради, по весне покрасилась в рыжую – вот это было сочетание! И еще глаза мои сине-голубые. Друзья в шутку ведьмой обзывали: с блондом как-то не так проходит... ты же знаешь все это, ну, про блондинок, а рыжие испокон, так сказать, – по ведовской части.       – У меня только один вопрос, – многозначительно заявила Харука, – почему я должна не верить?       – Не знаю, просто так, – Усаги пожала плечами. – Разве для неверия нужны причины?       – Для всего нужны.       – Ага.       Усаги еще немного посидела у пруда, любуясь гладким зеркалом воды, пошутила, протягивая руку и рассматривая ее синеватое отражение. Харука сидела рядом и не торопила: мало того, что это был Хамарикю, где само понятие времени скоро исчезало, как возможное, рядом была и Усаги.       «Как можно быть каким-то нераздражающим человеком? Чтобы вот... искренним в такой мере, простым – вроде и столько всего, и ни к чему не придерешься. Или это со мной чего? Почему бы и нет, ведь метаморфозы в моем собственном восприятии никто не отменял. Надо же... хотя чему я так дико удивляюсь? Ах да...»       – Харука-сан, – позвала Усаги, вставая и отряхивая колени, закидывая на плечи рюкзак, – пойдем? – и, сделав паузу, она довольно добавила. – Теперь рюкзак не будет так напоминать о своем присутствии: он же пустой, пусть спокойно болтается.       – Пошли. А какой вес был в двух небольших пачках сока и чипсах?       – Я отвечу так: чудовищный, потому что маленький. Это такое явление у меня есть...