Нимфы дождливого города

      – Это моя чипса, – попросила Усаги, протягивая руки к пустой упаковке. – Можно, это будет моя чипса, Харука-сан?       – Бери, – согласилась Харука. Она наклонила пачку так, чтобы выуживать из нее последние остатки было удобнее, а затем, тряханув упаковкой в воздухе, смяла ее и выкинула в стоящую по пути следования (сбоку от дорожки) урну.       Усаги, прожевав вытребованную чипсу, стерла оранжевую порошковидную специю из уголков губ и довольно улыбнулась:       – Я очень люблю чипсы, хоть про них и пишут много плохого. В конце концов, я ведь не курю, не пью (только шампанское или вино по большим праздникам, а так – даже пиво – ни-ни), с горем пополам совершаю утренние пробежки, ничем не колюсь и ничего не нюхаю – имею же я право с таким списком достоинств есть чипсы?       – Конечно, имеешь, – Харука кивнула. – И без этого списка могла бы точно так же, как и с ним. Каждый имеет право обращаться со своей жизнью так, как только ему угодно. Пусть это звучит жестоко – это так. Ну и... я уверена: ты знаешь, Усаги-сан, что ни одного наркомана невозможно излечить, пока он сам того не захочет. Такова жизнь, – она развела руками. – Но у меня на один пункт достоинств меньше: я пью пиво и очень его люблю.       – Ай! – Усаги скривилась и отмахнулась. – Пиво – не грех какой. Если бы в безалкогольном пиве не было ни грамма вот этого... алкоголя, я бы тоже его пила – на вкус-то ничего. В смысле, не пить и не пробовать – разные вещи.       – Да я догадалась, что ты судишь не голословно.       Усаги вышла на крепкий дугообразный белый мост, повернулась к выгнувшейся сосне и положила руки на перила, любуясь едва тронутой иными оттенками зеленью парка. С неба постепенно исчезала голубизна, краснеющее солнце опускалось к горизонту и пряталось за огромными кронами. Кошачьими шагами, мягкими и упругими, издалека находила темнота. Она была еще едва ощутимой, но наступала, проходила по головам и следовала дальше, укрывая все, что попадалось на пути.       – Сумерки... – восторженно протянула Усаги, улыбаясь. – Я люблю сумерки, в них... что-то такое особенное: короткий час между светлым днем и густым темным вечером, когда целый мир ничему определенному не принадлежит. На самом деле, я люблю все времена суток: от робкого утра до бархатной ночи.       – А времена года? – поинтересовалась Харука, становясь рядом.       Усаги повернула голову, и они синхронно заулыбались, будто долго-долго тренировались или перевязали себя плотной ниткой, дробившей большую часть чувств и эмоций надвое.       – Выборочно и крайне нечасто, – Усаги опустила глаза, хихикнув куда-то вниз, в дерево моста. – Лето люблю за то, что у меня день рождения – да, тридцатого июня, весну – за прекрасный праздник ханами, зиму – за первый-первый снег, а осень... ты только не смейся, Харука-сан, за дожди. Я за что-то очень люблю осенние дожди и... ту легенду, с Серенити и остальными. Я немножко в нее верю, и осенью люблю гулять по паркам, когда у меня появляется достаточно свободного времени – а вдруг... – улыбка Усаги стала совсем безмятежной и мечтательной. – А ты, Харука-сан? Какие у тебя взаимоотношения с сезонами?       – Я бы сказала: еще проще, чем у тебя, Усаги-сан, – Харука усмехнулась, глядя вдаль. Если бы у нее был в руке плоский круглый камень, она бы с удовольствием метнула его. – Зиму я не особенно люблю по причине того, что родилась в конце января, – двадцать седьмого, я говорила уже – веселые праздники у меня были и есть, но... все равно меня что-то не слишком радует.       «Было бы здорово развенчать все это у Харуки-сан, – тут же подумала Усаги, покосившись на Харуку. – Вот... жаль только, что мы еще с ней по большей части на птичьих правах. Это думаю я – вся такая в грезах! Смешно. Если дотянется наше общение до января, я обязательно выложусь, я... постараюсь это восприятие исправить. Дням рождения нужно непременно радоваться – иначе как жить?»       – Осень – чуть более особенно. На меня... тоже все эти дожди с серым небом навевают какое-то иное ощущение, переосмысления какого-то. Все перерождаются весной, с цветением и ханами, а я – осенью, – Харука покачала головой, как будто делала себе неназойливое замечание. – У меня и привычка есть: серьезные перемены – осенью. Оно само по себе выработалось – а потом я уж проанализировала и поняла такое стечение.       «С Мичиру вот я в свое время осенью познакомилась... отлично, только ее сейчас в мыслях и не хватало: срочно пора ставить точку!» – Харука постаралась как можно незаметнее поджать губы. Скептически. Не хотелось портить настроение из-за надоевшей «мамочки».       – Весна и лето – примерно в равных долях, с ними все просто.       – Ааа... Харука-сан, – Усаги лукаво улыбнулась, словно решалась на что-то подбить, – а ты... веришь? В них?       – В них? – переспросила Харука. Она хмыкнула. – Немного. Надо сказать, это отличное чудо – в него хорошо верить.       – А мне кажется, я однажды их видела. Ну... тут я преувеличиваю, конечно, – Усаги махнула рукой над мостом. – Слышала. Я сидела в парке, под дождем, – была у меня причина для расстройства, когда не хотелось дома быть – и внезапно услышала звонкий смех. Он был такой раскатистый – как повторяющаяся вновь и вновь музыка, он заполнял... я подорвалась с места и побежала к фонтану с часами (я сидела в парке Арисугава), а, когда прибежала и спряталась в кустах, мне показалось, я увидела силуэты – полупрозрачные, легкие и танцующие. Может, оно мне почудилось: после полутора часа рыданий в ладони видишь все несколько искаженно, но... я хочу верить, что это были они.       – Мне так не везло.       – Думаешь, – Усаги скорчила сомневающуюся рожицу, – увидеть их – везение?       – Конечно. Все прекрасно знают, что тогда будет, – Харука подмигнула, и Усаги отвернулась, по какой-то привычке смутившись. – А я люблю мосты. Но не в том плане, в каком человек с проблемами может обожать мост Эйтай*, а просто, ни за что – слишком много чести, взять так и броситься, я... не из того ряда, – Харука поморщилась. – И не очень люблю даже упоминать об этом.       Усаги осторожно накрыла своей ладонью ее руку.       – У тебя связано с этим неприятное воспоминание, Харука-сан?       – Нет, я всего лишь считаю, что из любой безвыходной ситуации есть способ выбраться. Прыжки с тех же мостов – только слабость, и мне обыкновенно неприятно об этом говорить из-за расхождения... принципов? – Харука изогнула бровь в вопросе. – Но мне не нравится.       – Извини, если я наглая, – Усаги отвернулась, боязливо вздрагивая. Харука положила руку ей на плечо, не давая трястись и дальше, чуть сжала пальцы на нем, успокаивая.       – Ты знаешь меня не второй день, Усаги-сан. Уже почти месяц – в этом вопросе нет ничего такого.       – Точно?       – Да.       – Тогда за что ты любишь мосты? – спросила Усаги, возвращаясь в предыдущее положение. – Я перебила... я часто перебиваю людей, заостряя внимание на мелочных моментах, которые, возможно, им самим не сильно-то и хочется освещать. Это неприлично, но я редко когда могу что-либо с собой поделать.       – Ладно... – Харука отмахнулась. – Не так уж все и страшно. Я, когда стою на мосту... у меня чувство такое, будто я стою над миром. Он – где-то там со своей шелухой спешки, а я высоко, в недосягаемости – потому что на мосту, как бы между миром и чем-то еще. Это будит во мне чувство, довольно сильно схожее с восторгом.       – А я люблю разводные мосты, – Усаги улыбнулась, пальцами погладив перила. – Только я никогда их не видела, в интернете если... у меня есть такая маленькая-большая мечта: хочу поехать в Лондон и посмотреть на развод Тауэрского моста – я читала, его разводят сейчас четыре-пять раз в неделю. Только я английский даже не знаю... – Усаги вздохнула, однако быстро воспрянула, – но это решаемая проблема, накопить бы... финансов. У меня сейчас в Лондоне живет старая подруга... нет, она молодая, просто мы с ней очень давно дружим. Она уехала туда аж три года назад, мне кажется, это огромный срок, зато мы до сих пор время от времени обмениваемся письмами по почте – электронной, конечно же.       – И что за подруга? – поинтересовалась Харука.       Усаги засмеялась.       – О, Минако-чан... она – это ожившее нечто! Я тебе говорю абсолютно откровенно. Ей сейчас двадцать девять, она старше меня на три года, а дружим мы с ней... с моих двадцати – как раз тогда, когда и познакомились. Минако-чан – ее именем можно смело называть ураган. Я вот веду себя... легкомысленно, и я прекрасно это знаю, и что другие смотрят на это негативно – но, если бы ты знала, Харука-сан, что представляет из себя Минако-чан – я еще серьезная и ответственная. Судя по тому, что она мне рассказывает, Минако-чан не думает меняться... – Усаги спрятала губы за ладонью, посмеиваясь.       – Что же такого она делала?       – Она из того числа людей, каких не терроризируют. Совершенно. Минако-чан на этом воспитывалась – на том, что ей все можно. У нее мечта менялась каждый день – я не буду говорить это же в отношении сейчас, ибо не уверена. Когда мы с ней дружили, она была непостоянна в той степени, в какой человек вообще может быть порывистым и ветреным. На нее нельзя было положиться, пока дело не принимало серьезный оборот. А еще Минако-чан была большой поклонницей фестиваля на мосту Харадзюку** – она таскала меня туда каждые выходные, наряжалась Лолитой – в эти вот пышные юбки, все, и очень-очень натурально восклицала, складывая руки: «Каваииии!» – следуя своим словам, Усаги попыталась повторить описанное действие – вышло достоверно, но без впечатления: лицо у Усаги было чересчур не легкомысленным для такого образа. – Только я не мастер в этом...       – Ничего, – Харука посмотрела на Усаги, выставляя напоказ хитрую улыбку. – От меня теперь тоже полагается история о каком-нибудь древнем друге?       – Вообще-то, – Усаги скуксилась, принимаясь смотреть на темнеющее все стремительнее небо. Сумерки передавали право власти вечеру, – когда я рассказываю что-то о себе, я ничего не требую взамен, но... чего там, мне было бы интересно послушать. Если только ты, Харука-сан, действительно не прочь рассказать.       – Прости, – Харука провела рукой вдоль плеча Усаги, привлекая к себе все внимание. – Я это не всерьёз сказала.       – Да ладно: я бы все равно у тебя спросила и просто еще раз выставила себя в наглом свете, – Усаги улыбнулась. – Нормально. Что там? Мне правда интересно.       – Ты только не удивляйся, – Харука мотнула головой и посмотрела вверх: солнце совсем скрылось. Осенью оно садилось как-то особенно быстро, а ведь еще не было и пяти. – Я к тому, что моя история немного отличается от твоей по той же тематике – в силу того, что и я вела, так или иначе, другой образ жизни, встречала других людей.       – Я все понимаю и не требую от тебя, Харука-сан, во всем схожести со мной, – сказала Усаги, посмотрев с надеждой, пытаясь раз и навсегда убедить в своих словах.       «Во всем... не требую», – с налетом какой-то противной, подобно внезапной мороси, тоски решила Усаги, уже мысленно, молча.       – Во времена конца средней начала старшей школы был у меня друг, – начала рассказ Харука, поистине многозначно, как будто говорила о чем-то глобальном. – Коу С... с... о, точно! Сейя Коу. Мне не сразу вспомнилось его имя, потому что я его так назвала от силы два-три раза за полтора года постоянных издевательств – мы это дружбой тогда называли, – Харука усмехнулась – принялась говорить куда проще. – Стоило мне по любой из причин опустить голову вниз в его присутствии, Коу – я к нему обращалась только так, за взаимность – начинал орать: «Тено, ты что там ищешь?! Ложбинку, небось!»       Усаги не хихикнула, внимательно глядя только на Харуку и мгновенно утрачивая всякий интерес к природе, погруженной в полумрак. Если она и хотела, то быстро закрыла губы ладонями и осталась серьезной.       Харука отодвинула в сторону полу своей тонкой коричневой куртки, несложным движением выпячивая небольшую грудь, с трудом дотягивающую до какой-нибудь двойки:       – Сама видишь, Усаги-сан, тут особо нечем любоваться. Это выросло после восемнадцати – взыграло прям, надо же было хоть чему-то появиться. А в старшей школе все было плоско и гладко, под свободной футболкой – особенно. Коу нравилось над этим прикалываться – его буквально перло на эту тему, – она скептически хмыкнула. – Каждому свое, хотя... мне ли говорить, когда я при таком же его движении «шутила» в ответ: «Не парься, Коу, того, что ты высматриваешь пониже моего, там не имеется! Ты ж того... не в ту сторону».       – Да бывает, – Усаги повернулась, становясь к старой изогнутой сосне спиной и глядя на другую сторону парка. Харука, уравнивая их положения, поступила также. – Я из-за своей железной двойки, к примеру, никогда не переживала: во-первых, ее вполне достаточно. Во-вторых, мне зачем грудь, которая будет «бежать» за километр впереди меня? Это еще и морока такая... как будто тебе привязали два огромных воздушных шара, и они жутко мешают. Были девочки некоторые – они прям страдали, а я никогда их не понимала.       – Мне из-за груди не приходилось волноваться и потому также, что я в школе больше спортом занималась, чем сейчас: бегала там, в соревнованиях всяких участвовала – оно же все отражалось, – Усаги покивала, подтверждая, что она, к примеру, обратный вариант. – Ну а с Коу... знаешь, мы тогда называли это дружбой. С ним. Мы вместе нарушали правила, били стекла и портили себе репутацию. Причем это была такая история... если я успела свалить, а он – нет, это только его проблемы, если наоборот – только мои. Мы не прикрывали друг друга. И теперь я порой думаю: можно ли было общение с такими условиями назвать настоящей дружбой? Ум, Усаги-сан? Но я сейчас про себя называю это ничем большим, как обычным хлипким приятельством.       – Ну... – Усаги помолчала, задумчиво крутя головой. – Я, наверное, соглашусь с твоим настоящим мнением, Харука-сан – мне затруднительно назвать это дружбой, ибо я почему-то уверена, что дружба – это только такие отношения, где никто никого не подставляет. Если вы идете на то же нарушение вдвоем и осознанно... все последствия должны принять вместе, а не тому отдуваться, кто не успел убежать. С другой стороны, я часто слышала о принципе «настоящей дружбы» – когда вину на себя берет один, чтобы было легче другому, но... мне кажется, в конце это может вылезти напрасной тратой всего: сил, времени, надежд. И ты только напрасно пострадаешь из-за своей доброты.       Усаги посмотрела на Харуку и заверила:       – Это не потому, что я в ком-то разочаровалась, Харука-сан: я, наоборот, больше верю в людей, стараюсь не мерять тех, кто приходит в мою жизнь, с теми, кто уже ушел из нее. Просто принцип такой. Это... закономерно? Я уверена однозначно: дружба – это равенство всего. А что сейчас для тебя дружба, Харука-сан?       – Дружба? – Харука хмыкнула, пряча руки в карманах куртки. – Дружба – это, наверное, такое стечение понимания, когда человек немного бережет тебя, много принимает целостно – не по отдельным иконам, а всей картинкой того, что ты из себя представляешь. Он отговорит, если ты задумаешь пойти на убийство, к примеру, и, если все не до такой степени серьезно, хотя бы постарается поддержать. И... друг – не тот, кто будет решать твою жизнь. Разумеется, все это на взаимных и обоюдных условиях: неравная дружба – жуткое и гиблое дело. А вообще, это, наверное, и не только дружбы касается.       – Да... я с тобой, пожалуй, просто соглашусь, – спокойно ответила Усаги.       Они еще немного постояли на белом деревянном мосту, и Усаги изредка ежилась – дело неумолимо шло к вечеру, как вытекающий факт – холодало. Она тихо и аккуратно спрятала свою руку в ладонь Харуки, и, не говоря друг другу ни слова, они побыли так минут пять или шесть: Харука не спешила разрывать предложенный контакт.       – Пойдем? – спросила она через какое-то время, когда руки уже самопроизвольно как-то попрятались по карманам, а часы Усаги четко отобразили время: пять часов тридцать минут.       Усаги кивнула.