Нимфы дождливого города

      Усаги, сделав глубокий-глубокий вдох, переминулась с ноги на ногу, покрепче сжав простой подарочный пакет с незамысловатым узором: белые горизонтальные полоски на темно-синем фоне, и, наконец, решилась позвонить. Перед глазами минут пять уж стояли простые четыре цифры «1127» – номер квартиры, в которой жила Харука.       «Напросилась... – хаотично подумала Усаги, дожидаясь, пока ей откроют. – Да, напросилась постоять на пороге – и что в этом такого? Надеюсь, я не застану Харуку-сан в каком-нибудь неподходящем виде: мы же договаривались, что я подожду ее на улице, а не начну ломиться. И что только с тобой, Усаги?.. Вечно ждешь от людей непонятно чего! "Я никого не равняю с предыдущими, – Усаги скривилась, мысленно пародируя саму себя. – Я никого не равняю... " Эх ты! Одного нехорошего человека повстречала – и как фобия какая-то образовалась!»       – Усаги-сан? – вежливо спросила Харука, просунув голову в небольшой промежуток между дверью и косяком. – Это ты... Заходи, конечно.       Харука улыбнулась – и у Усаги от сердца отлегло.       – Я нарушила пунктуальность, так как у меня внезапно все часы отстали, даже на интернет-сервисах?       – Нет, что ты, Харука-сан, – Усаги помотала головой, еще крепче сжав ручки подарочного пакета. – До назначенного времени целых пятнадцать минут – это я пришла пораньше, думаю, зайду к тебе – а чего? На улице немного хмурится, к тому же, того и гляди, разразится: им там, ну, тем, которые сверху, вряд ли ведь важно, что у нас сегодня праздник и все такое, и мы хотим гулять и веселиться.       К радости Усаги, Харука была готова: поправляла расческой свои волосы у зеркала, застегивала на пару пуговиц коричного цвета вязаный кардиган.       – А ты любишь коричневый, Харука-сан? – поинтересовалась Усаги. Она примостилась у самой-самой двери, чуть ли не вжимаясь в нее спиной. Стояла покорно, разглядывая вместе с Харукой ее оливково-коричневые брюки-дудочки и выглядывающую из-под кардигана светло-бежевую водолазку.       Харука пожала плечами:       – Как бы да. Я не очень люблю кричащие цвета – это верно, тут не упираюсь. А так: черный, коричневый, синий – насыщенно чтобы, но в меру. Мне в самый раз. А что, Усаги-сан?       – Да нет, – Усаги мотнула головой, поджав губы. – Ничего, интересно просто стало: у тебя сегодня в одежде все оттенки коричневого.       – А что на счет тебя, а?       – Я всякие люблю: могу и вызывающее красное на себя натянуть, и белое цветастое, и бирюзовое, и желтое – наверное, я больше люблю смотреть на то, что хочу приобрести, будь то одежда или вещь какая-нибудь, и уже из ее внешнего вида решать про цвет: я думаю, ты согласишься, Харука-сан: далеко не каждому предмету идет тот или иной оттенок.       – Есть такое, – Харука усмехнулась себе, возвращая расческу на туалетный столик и бросая на свое отражение в зеркале финальный взгляд. – Я понимаю, Усаги-сан, что являюсь жуткой нарушительницей правила, согласно которому за пятнадцать минут до встречи положено быть во всеоружии, но у меня нет пунктика на маниакальную пунктуальность: обычно я заканчиваю сборы минут за десять.       Усаги хихикнула:       – Что ты, Харука-сан, пять минут – вовсе не страшный срок. Я вообще не люблю все эти правила... потому что у меня совсем не получается им соответствовать. Никаким, – Усаги посмотрела на маленький столик слева от себя, проанализировала последнее уточнение и, решив, что оно было так себе к месту, ринулась продолжать рассуждение-мнение: – Я не опаздываю лишь тогда, когда мне везет не проспать. А если на работу собираюсь – вечно у меня что-то впопыхах происходит. Я часто выхожу из верной колеи, ношусь по квартире, все снося на пути. И, бывает, привираю, если можно, про пробки, про то, что где-то пройти не могла. Белыми нитками, но... при критической необходимости я могу быть убедительной.       «Мои каштаны... – с улыбкой подумала Усаги, еще раз глянув на свой подарок на маленьком столике в низкой плоской вазочке белого цвета – почти как в тарелочке. – Харука-сан в самом деле не выкинула в первую попавшуюся урну мои каштаны...»       – Харука-сан, – зажмурившись и вцепившись крепко-крепко в ручки пакета, заговорила после небольшой паузы Усаги. Спрятав шею между плечами и головой окончательно, она всунула подарок Харуке и выпалила: – Это тебе!       – Правда?       – Конечно.       – Спасибо... Усаги-сан.       Боязливо приоткрыв один глаз, Усаги принялась наблюдать за тем, как Харука, примостив подарочный пакет на маленьком столике, рядом с каштанами, достает оттуда круглый белый подарок, рассматривает его, вертит в руках и постепенно, точно в замедленной съемке, начинает улыбаться.       – Это... щенок, – пояснила Усаги, на всякий случай. – Снупи. Ну, типа того, который у тебя на чехле телефона нарисован. Он, конечно, круглый, что не совсем подходит к оригиналу, но... я не придумала, как бы его из конфет слепить по нужной форме. Вот из цветов – запросто сделала бы, только... друзьям ведь цветы не дарят, так? Да и что бы ты с ними делала? А конфеты съесть можно. Они шоколадные. С начинкой. Ты любишь шоколадные?       – Люблю, особенно с начинкой, – ответила Харука, не прекращая улыбаться. Она отнесла щенка в закрытую комнату, откуда вышла уже без него, поясняя. – Поставила в менее доступное место. Для тех, кто остается.       Усаги кивнула, давая понять, что до нее все прекрасно доходит.       – Ты... это, Харука-сан, не удивляйся, что у меня тут эмоции кипели, как на вулкане: я почему-то так боюсь вручать людям подарки, мне постоянно кажется, что мои мысли и выводы не совпадут с реальностью и... человек окажется нейтрален к этому. Или вообще расстроится. Мало ли. Ну и... не все нацепят на лицо улыбку и сделают вид, что они в восторге.       Харука стала рядом с Усаги, осторожно спрятала в своей ладони ее руку.       – Спасибо, Усаги-сан. Мне очень приятно. И теперь я не представляю, как буду это чудо разделывать и поглощать – боюсь, у меня не поднимется рука.       – Да брось ты, Харука-сан, – Усаги отмахнулась свободной рукой. В ладони Харуки было тепло, как будто она там вся в калачик сжалась, точно Дюймовочка. – Все же едят потом – и ты ешь.       – Все вряд ли знают мастера в лицо, который тратил на это свое время.       – По крайней мере, можно сделать фото, – Усаги широко и уверенно улыбнулась, эдак от уха до уха. – Я так поступаю со всеми своими работами – с некоторыми же банально жаль расставаться. А так я получаю их изображения в бесконечности – с цифровыми технологиями могу сделать себе сколько угодно напоминаний, пусть и плоских.       – Точно.       – Харука-сан, – Усаги хихикнула, спрятав губы за ладонью, – а... где Артемис? Мне почему-то из твоих рассказов аж захотелось дико с ним познакомиться.       – Эта зараза? – переспросила Харука. Она опустила голову, открывая входную дверь, и пробурчала куда тише: – Которую я все равно люблю, иначе бы давно выкинула к чертовой матери. Он дрыхнет в гостиной в своем живом уголке. Это я так называю его территорию – живем, как на войне, все поделено. Территория вот только вся моя, но мне что, тыкать этого гада носом в документы? – Харука прыснула со смеху, когда Усаги уже вовсю пыталась прекратить хохотать, наглядно представляя себе картины. – Он же читать не умеет. Ладно, пойдем, Усаги-сан: нас заждался праздник.       – Ага, – бодро заявила Усаги Харуке в спину, семеня на выход и замечая на маленьком столике никем не убранный синий в белую полосочку подарочный пакет.

***

      Усаги вела себя как ребенок, крутясь вокруг прилавка с бумажными фонарями. Она наклонялась, с интересом рассматривала каждый, то и дело аккуратно дергая Харуку за кончик вязаного кардигана: предлагала посмотреть вместе с ней. Харука чаще соглашалась: праздник каштанов славился выставкой изысканных фонарей с исключительно ручным рисунком – на это хотелось любоваться.       – У Минако-чан в конце октября день рождения будет, – поделилась Усаги, бегая от одного конца прилавка к другому. – Я хочу подарить ей бумажный фонарик – отправлю в посылке, чего уж там. Она мне не раз писала, что в Лондоне ей немного не хватает Японии, а я ей – вот такое небольшое напоминание. Хочу с деревом каким-нибудь цветущим... Минако-чан раньше все это любила. Или лучше с надписью? Как думаешь, Харука-сан? – Усаги уставилась с любопытством, приподнимаясь на носочки и опускаясь.       – С надписью будет больше напоминать о Японии? – предположила Харука.       Усаги радостно закивала головой:       – И я все же прихожу к идентичному решению! – она улыбнулась, погружаясь в грезы и образы. – Минако-чан очень хорошая... ей будет приятно отправить. Хочу вот только выбрать такой-такой, чтобы ей обязательно понравился. Можно будет попробовать ненавязчиво уточнить... Минако-чан мне в прошлом году сделала чудесный подарок! Вспоминая о нем, я загораюсь желанием обрадовать ее также еще больше! Харука-сан, – стрельнув глазами и тут же опустив голову, позвала Усаги. Ее щеки покрыла, как пленка, неяркая краска, – а... у тебя вот день рождения двадцать седьмого января. Что бы ты хотела получить на свой праздник?       Харука с деловым видом спрятала руки в карманы, отошла на шаг, играя в незнакомку, наклонилась, чтобы рассмотреть получше очередной фонарь.       – Я скажу, – непривычно для себя растягивая слова, с улыбкой заявила она, – только если сперва ты, Усаги-сан, скажешь мне, от чего бы не отказалась в свой собственный такой праздник. У тебя ведь он летом... в июне, – уточнила предыдущие слова Харука. – Тридцатого числа.       Усаги бодро со всем согласилась, встала рядом, тоже немного деловито – маленькими шажочками подходила, точно они собрались вдоль всего прилавка бегать, как подростки.       – Ну... Харука-сан, у меня огромнейший список подарков, он составляется не позже, чем за полгода до заветной даты, и еще раз пятнадцать переписывается в зависимости от наличия свободного времени. Или же там... первый вариант превращается в совсем черновой – напоминает увеличившийся в объемах список желаний. И... – Усаги хихикнула в кулак. – Самое обидное в том, что половину из всего этого мне никто не подарит. Я пытаюсь намекать лучшим своим друзьям, наводить их на ассоциации: мне не нравится говорить в лоб: кажется, это совсем корыстно и лишает праздник... неожиданности какой-то, почти волшебства, – Усаги вздохнула. – Детский принцип. Никак не могу от него избавиться – вращаюсь же в совсем других кругах. Но некоторые мои друзья подчас поступают также – мы и обмениваемся. Часто они угадывают, а если нет... мне сложно подарить подарок, который меня не обрадует.       Посмеиваясь, Усаги дернула Харуку за кончик кардигана:       – Я такая. А теперь ты.       Харука усмехнулась, выпрямляясь: они уже все тут посмотрели, негласно договариваясь идти дальше. Усаги с хитрым видом едва погладила собственный живот, намекая, что не прочь чего-нибудь продегустировать, и Харука кивнула, не имея ничего против.       «А то только чашку жидкости с утра... надо же было закончить и отправить ту статью, чтобы она на мне не висела. Зато теперь я и при деньгах считай, и целый день у меня свободен, а на завтра решим, чего там еще имеется... последнее время не приходится заморачиваться – более-менее приличные варианты сами наклевываются».       – Эх, Усаги-сан! Если такой человек, как ты, ограничивается абстрактным понятием «большой список», то чего ты хочешь от меня? – подмигнув, Харука отвернулась, продолжая говорить перед собой. – Я никакую бумажку точно не составляю... а в лоб не говорю из-за того, что у меня не спрашивают особо: наверное, разделяют твое мнение. Да и нет сотни человек, чтобы прямо у каждого повод был: так, штук пять наберется. А вообще я люблю, когда мне дарят деньги, – Харука развела руками. – Я корыстная.       – Да не, – Усаги отмахнулась, мотая головой. – Это не корысть. Это просто так получается. Сейчас. Мне вот Рей никогда не дарит что-то готовое: появится дня за три до праздника, всучит конверт с деньгами со словами: «Купи себе подарок сама», – ночь переспит и возвращается к себе в Осаку.       – У меня есть подруга – Хотару, – задумчиво взялась за рассказ Харука, шевеля руками в карманах. – Вот кто затейница. От нее ни разу не дождалась конкретного подарка – денежного, – Харука улыбнулась, именно так, как улыбаются, говоря о ком-то в самом деле хорошем в своей жизни. – Вечно что-то выдумывает, пытается подстроиться под мои интересы. У нее талант имеется... она даже самый ненужный хлам вручит так, что ты начнешь им дорожить. В прошлом году с наисчастливейшим видом вручила мне набор фарфоровых кружек с чайничком и белого мягкого медведя – но не гиганта, нет... Хотару умная, – вспоминая, Харука хохотнула. – Артемис неделю с ним воевал за право собственности, пытался его расцарапать, перейдя к активным военным действиям – ну, я потом обоих разняла. Этот белый кот меня порой достает до жути!       Усаги поежилась. Не без причин.       «М-да... – она дернула на себя, прижимая к телу, полы курточки – последнего оплота из джинсы против холода на начало осеннего сезона. – Прохладно как-то... совсем становится. Правильно – скоро начало октября, все стремительно начнет окрашиваться из зеленого в красное и оранжевое. И в желтый... точно, в желтый. Небо вон какое тяжелое... серое прям, как будто навивает и ограждает нас от чего-то важного: незачем, мол, нам, думать о ненужном, постигать то, к чему мы не готовы... а к чему мы вообще готовы?.. – Усаги тихо рассмеялась. – Ну и ну... сама не заметила, как в размышления ушла».       – Прости, Харука-сан, – Усаги посмотрела немного виновато. Снизу вверх несложно выходило. – Я задумалась. Я часто задумываюсь: это как болезнь, ну... типа эпилепсии там. И пока я сама себя не вырву или меня не вырвут из этого... могу думать о какой-нибудь ерунде с истинной серьезностью.       Харука криво усмехнулась:       – Поздравляю, пациент. Нас таких уже двое. Я раньше этим болела, могла просто сидеть час или два и о чем-то рассуждать, молча абсолютно. Потом взбеленилась и наплевала на это все – прикрыла для себя дверку в такие вещи. Почти полностью. О чем ты думала, Усаги-сан?       – Я? – Усаги улыбнулась, посмотрев вверх. – О небе. Та еще тема, верно? В такие дни хорошо веселиться, мне кажется. Вроде бы над тобой нависает туча какая-то, сплошная, серая, навевающая утопические мысли, а ты... танцуешь, смотришь что-то, наполняешь себя новыми ощущениями. Уж лучше дождь, чем подобный молчаливый игнор.       – Ты правда так любишь дождь?       – Много больше.       Рассмеявшись, Усаги потянула Харуку поближе к музыкантам, радостно объявляя: «Кагура!»* Встав неподалеку от других слушателей, она покружилась, несильно сжимая пальцы Харуки, и в конце, пошатнувшись из-за неосторожности, как будто вцепилась, боясь упасть. Пролетела совсем немного, замерла в миллиметре, едва не уткнувшись прямо в грудь. Харука засмеялась, помогая Усаги вновь обрести равновесие.       – Из меня так себе танцовщица: я неловкая. И, не исключено, что, если Шалтай-Болтай существовал в самом деле, он был моим родственником в каком-нибудь колене, – хихикнув, пригвоздила истиной о себе Усаги. – Если меня еще раз потянет, ты поддержишь, Харука-сан?       – Только чтобы больше без попыток падать, хорошо? – подмигнув, попросила Харука. – Звезды все же могут и не лечь на твое спасение – расквашенный нос – отнюдь не то, что тебя, Усаги-сан, украсит.

***

      – Надо будет обязательно написать про кагура в заметке, – поделилась размышлениями Харука. Усаги смотрела на нее, широко распахнув глаза, точно глотала каждое слово, слушая внимательно-внимательно. Из-за дыма ее глаза чуть-чуть слезились, и Харуке показалось в совокупности впечатлений, что она говорит нечто страшное. – Это ведь одна из неотъемлемых граней праздника каштанов. Исполнение древних синтоистских песен, сопровождаемое игрой на барабанах и флейтах – то, что надо для создания эдакой вот особенности, вызывающей интерес.       Усаги молчала, не торопясь отвечать. Она аккуратно вытерла подступившую к глазам влагу, и, наконец-то проглотив «дегустируемый» жареный каштан, деловито заявила:       – Это именно то, что нам нужно! В завтрашний же номер! И на первую полосу, – кичась, играя во влиятельность, Усаги полезла за чем-то в карман своей куртки – верной, джинсовой. – Мне надо совершить срочный звонок, Харука-сан, прошу меня простить.       Захохотав, Харука махнула рукой:       – Что Вы, что Вы, Усаги-сан... разумеется, прощаю.       – А вообще, я ж это совершенно честно, – уточнила Усаги. – Думаю, американскому читателю действительно понравится. Вроде диковинки... синтоистские песни – они-то название выговорят? Ты, должно быть, знаешь про эту фишку в миниатюре: чем сложнее и запутаннее название, тем больше любопытства оно вызывает.       Улыбнувшись, Усаги вопросительно посмотрела – они с Харукой пошли в сторону от жаровни, где томились каштаны.       – Ух... – вытерев воображаемый пот со лба, она выдохнула, не скрывая облегчения. – Не слишком я люблю жареные каштаны... вот сладости с каштанами – нормально так, неплохо, а жареные... не прокатывают мне вкусово, – перехватив взгляд Харуки, Усаги куда бодрее продолжила. – Но я ж мазохист – каждый год пробую совсем чуть-чуть, думая, что некоторые вещи меняются. А это совсем не так.       Вдалеке кагура еще звучали.       – И где еще проявляются мазохистические наклонности? – хитро, с почти коварной улыбкой поинтересовалась Харука. Она вышла на аллею с зелеными стенами деревьев по обе стороны – вроде как на выход поманила, и Усаги поспешила за ней.       – Да практически везде! – она эмоционально вплеснула руками, принимаясь загибать пальцы. – Со своей работой я засиживаюсь допоздна – издеваюсь над организмом, людей часто не тех выбираю для общения – и потом, все на что-то надеясь, тоже не получаю ничего хорошего, – замерев, Усаги тут же уточнила. – Это тебя не касается, Харука-сан. Нигде-нигде, ни в одном месте.       – Я верю, – коротко ответила Харука. – Такому умоляющему взгляду, какой выдаешь ты, Усаги-сан, сложно не верить в принципе. Можно бы было сделать на этом карьеру.       Усаги отчаянно замотала головой:       – Не, я на «бис» и по щелчку не смогу – это все настоящие эмоции, такие ни на сцене, ни под камерой не прокатят. Сама понимаешь... это под настроение. Харука-сан, а ты к праздникам как относишься?.. Это... – Усаги запнулась. Словесно. И тут же резко сбавила шаг. – Негативно, да? Ну... ты так говоришь о них...       – Да почему же негативно, а? – спросила Харука в ответ. – Это я просто на свой день рождения сквозь пальцы смотрю: праздник и праздник. А Новый год я очень люблю, и все прочие праздники, меньшего значения. Дни там... то тот, то этот. Даже обменяться с каким-нибудь знакомым в той же сети парочкой добрых строк – уже приятно. А в канун прошлого Нового года я угодила на день рождения одной кофейни, и – как могла такая случайность подвернуться именно мне? – оказалась пятисотым клиентом. Они мало того, что за счет заведения угостили меня капучино, вручили «особенный подарок» – ярко-коричневый теплый шарф с изображением кофейной кружки. И еще снег падал в тот день: светлыми, невесомыми какими-то хлопьями, люди шли густыми серо-синими колоннами, так это было из широкого окна... – Харука улыбнулась, прикрывая глаза. – Знаешь, как здорово, умиротворяюще?       «Первый раз вижу у нее такую улыбку... такую... мечтательную, от которой энергией буквально на расстоянии заряжаешься», – для себя решила Усаги, не вдаваясь в глубокий анализ всех предыдущих улыбок Харуки, свидетелем (и/или причиной) которых она была.       – Или под плохую погоду, – продолжила Харука, – вылучить свободное время по желанию... сесть на краешек подоконника (и плевать, что он холодный да неуютный), смотреть, как внизу люди плавают, машины... под легким пеплом снега или навязчивым дождем... мы тогда даже с Артемисом перемирие объявляем – он мирно помявкивает на коленях, а я глажу его спокойно и ни о чем другом думать не думаю, – Харука усмехнулась, более привычно для себя. – Хотя я совсем отошла от темы и это уже был нигде не праздник.       – Ничего, – поправила Усаги, машинально отмахиваясь. – Это все равно чудесно. Праздник – он же не только в календаре может быть, но и в душе – тоже.       Заглянув Харуке в глаза, снизу вверх, Усаги тут же боязливо опустила голову, принимаясь изучать серый одноцветный асфальт.       Они двинулись вперед по аллее: гуляли уже так туда, потом возвращались назад, чего-нибудь еще посмотреть или пройтись там, где уже были. Усаги шла шаг в шаг с Харукой, удивительно попадая, не задумываясь, не догоняя, и любовалась тем, что ее окружало: серое небо, неприветливое, словно пожирало верхушки деревьев, засасывало их в себя, наваливалось со всей имеющейся силой на крышу храма Окунитава**, что был за спиной. Небо ложилось на них, хотело погладить головы – вместе с этим, Усаги не ощущала никакого давления от него. Легкость – самую обычную, праздничную, от которой хорошело на душе. И уже никаких плохих мыслей – точно. Или необъяснимых рассуждений.       – И... – заговорила Харука. Они синхронно засунули руки поглубже в карманы своих курток, посмеялись с этого. – Часто ты делаешь для своих друзей такие милые конфетные подарки?       – Наверное, постоянно, – без особых запинок ответила Усаги. – Я люблю делать людей чуточку счастливее. Ну а если это мои друзья – о чем вообще может идти речь? У меня в праздничном агентстве – том самом, ага – есть среди прочих один особенный друг – Зой-кун. Он... он самый настоящий рыжеволосый поедатель сластей! И, когда я ему первый раз подарила из конфет, значит, фигурку – он тут же влюбился в это с самой необузданной страстью. Даже деньги мне платит, чтобы такие штуки я ему поставляла регулярно, правда... я не могу брать с Зой-куна денег много – делаю ему скидку в пятьдесят процентов. Он радуется, как мальчишка. Хотя... он же на целый год младше меня – и есть мальчишка, да?       – Мне сложно судить, – Харука пожала плечами. – Я же его не знаю. Но могу сказать одно: порой и одинаковый возраст не меняет широкой такой колеи между двумя людьми – не от двух циферок все зависит, совсем не от них. И вот еще что, Усаги-сан, – Харука метнула в ее сторону предупреждающий взгляд, отчего Усаги поспешила скуежиться, пусть больше и несерьезно. – Я, конечно, очень люблю шоколадные конфеты да и сласти, и красоту люблю, но, если ты захочешь сделать мне еще один такой подарок, учти, – я возмещу тебе полную его стоимость, без скидок и прочего.       Усаги скуксилась.       – С друзьями так не поступают...       – Очень даже поступают, Усаги-сан, – возразила Харука. – Только так и делают, так и правильно: дружба не должна превращаться в рабство какое-то, когда ты что-то делаешь – а взамен получаешь лишь порцию неосязаемых эмоций. Дружба и какая-то работа одного на другого – разные вещи. Не обижайся на меня. Договорились?       – Я не обижаюсь. Глупо обижаться из-за того, что ты... вроде как хочешь сделать лучше и мне.       Харука задумчиво вдохнула, как будто разрывала что-то, освобождалась – глубоко, полной грудью. И спокойно выдохнула.       – А некоторые обижаются.       – Да нет... – Усаги покачала головой, едва-едва улыбаясь. – Я не из такого числа. Верь мне, Харука-сан.       – Я и верю. Иначе чего мне делать? – Харука хмыкнула. – В плане того, что какие отношения без доверия?       – Тут ты права. Целиком и полностью поддерживаю! – жизнерадостно ответила Усаги.       Пройдя несколько шагов вперед, в одном темпе с Харукой, Усаги вдруг замедлилась, засовывая правую руку в карман максимально глубоко. Она казалось дырку хотела сделать в курточке своей (на ней она смотрелась... мило, маленько как-то – не назвать было курткой), а затем, сжав что-то в кулаке, парой широких шагов догнала и без того замедлившуюся Харуку.       На ладони Усаги красовался чуть померкший, но все равно по-своему замечательный каштан.       – Я вспомнила... – радостно заявила она. – Спасибо тебе, Харука-сан.       – За что?       – За то, что мой подарок не отправила на помойку, – Усаги улыбнулась. Тепло-тепло, точно пыталась согреть всех, сделать что-то лучше. Не мир. Что-то хотя бы. – Я видела сегодня у тебя в прихожей каштаны. Мои... а у меня вот завалялся, – пояснила она присутствие «гостя» в своей руке. – Спасибо, Харука-сан.       Харука усмехнулась, быстро, опрометчиво взъерошила волосы на затылке, а затем наскоро пригладила, скрадывая возникшую неловкость определенную:       – Да что ты, Усаги-сан. Это тебе большое спасибо: они действительно смотрятся очень... мило. Артемис их три дня нюхал: сперва пытался съесть, потом – утащить в качестве игрушек. Пришлось повоевать – мое, и его это никоим боком не касается. Он теперь единственный обитатель в моей квартире, смотрящий на них так, будто там сокрыто чистейшее зло. А нас двое.       – Пока у меня про Артемиса складывается не такое уж и негативное мнение, – поделилась Усаги, на что Харука хмыкнула.       – Это ты просто не живешь с этой падлой.       – Было бы неплохо познакомиться лично и разобраться.       – Если он тебя еще вниманием почтит – нынче Его Высочество больно спеси прибавил.       – Ну и ладно, – Усаги фыркнула, деланно, и на кота, и на то, что он сильно ко всем гордый со слов Харуки. – Зато у меня Луна есть – вот с кем тебе стоит познакомиться, чтобы понять, что такое настоящая кошка. Она бывает вредная, но все равно хорошая.       Они дошли до конца и развернулись, по второму кругу начиная обратный путь. Усаги держала каштан в кулаке, а руку – в кармане, и раз через два умудрялась пересекаться с Харукой взглядами, которые они тут же отводили – искали друг в друге что-то особенно привлекательное.