Нимфы дождливого города

      «Здорово как... – подумала Усаги, перестав изучать меню и переключившись на мирно-равнодушный пейзаж за окном. – Харука-сан неукоснительно права: это более чем прекрасно, и умиротворяет отлично. Почему-то кажется, что мир за пределами кафе и не существует. Смешное такое чувство... куда же он денется?»       – Что будете заказывать? – прощебетала самым дружелюбным тоном милая маленькая официантка: с фигуркой статуэтки и лицом фарфоровой куколки, разукрашенным всевозможными средствами мэйк-апа.       – Пожалуйста, одну чашку капучино, – озвучила Харука, первой вступив в беседу. Усаги и поняла: пока она от окна отвернется, пока сконцентрируется и вспомнит, что решила – двадцать заказов можно успеть сделать, если они короткие, – и один касутэра*.       – А еще, – перехватила инициативу Усаги, – один апельсиновый сок и один таяки**.       – Один капучино, один апельсиновый сок, касутэра и таяки, верно? – скоро повторив весь заказ, переспросила официантка. Получив синхронный кивок, она удалилась, цокая по гладкому полу каблучками. Двигалась она с такой скоростью, что звук не мешал – короткое «вжик-вжик», буквально как у машины. Беготню официантки перебивала мягкая музыка – песня одной из некрикливых артисток.       – Спасибо, Харука-сан, – поблагодарила Усаги и, прежде чем Харука вопросительно изогнула бровь, уточнила: – За то, что показала мне это кафе. Отсюда действительно открывается потрясающий вид: так... восхитительно, – Усаги отвернулась к окну, подпирая кулаком подбородок. – Должно быть, здесь хорошо сидеть днем: ощущение, словно стекол вообще нет, и ничто тебя с этой природой не разделяет.       – И еще когда такая погода, как сегодня, – добавила Харука. – Мне всегда казалось, – и кажется до сих пор – что под ярким солнцем и голубым небом стоит самолично гулять по паркам, улицам – где угодно, где больше нравится. А, когда небо нависает монолитом или по нему катятся тучи, точно из серого меха, – прятаться по вот таким кафешкам – уютным и с тихой музыкой.       – И с мягкими диванчиками, – поерзав, дополнила частью своего мнения Усаги, искренне-искренне и до жути просто улыбаясь. – Ты ведь и диванчики тоже имела в виду, да, Харука-сан?       – Диванчики, – засмеявшись, продолжила Харука, – входили в обязательный список, Усаги-сан.       Переключившись на окно, Усаги всерьез увлеклась любованием.       «Я читала в одной книжке... – думала, скользя взглядом по тонкому и едва заметному слою стекла, она. – Там же писали как раз про любование – мол, чтобы в полной мере постичь суть красоты, необходимо сидеть, ни на что не отвлекаясь, и смотреть на красоту не меньше двух часов. И только тогда до тебя все дойдет. Хм... может быть, я просто очень современный человек, но отчего-то уверена, что истинная красота сама кидается на глаза и суть ее ты быстро понимаешь. Как вот это...»       За стеклом расстилался пейзаж, достойный не полотен художника: перерисовать его не представлялось возможным. Но внимания лучшего из фотографов, чтобы тот превратил картину за окном в шедевр, протрубил о нем, показал другим волшебное место, существующее в реальности. Потерянный и неприкаянный уют... то, в чем кто-то нуждается больше всего. Оно таилось здесь, его никто не занимал. Оно не знало конца.       Мир за тонкой пленкой раскрывал себя от края до края незамылено, четко, не скрывая ничего в себе. Неровный ряд деревьев с волнительно пританцовывающей на проснувшемся ветру листвой задевали верхушками крон махровое тяжелое небо, неспешно плывущее в непостижную даль. Поеживаясь, вдоль тоненьких дорожек серых бульваров сновали люди – туда-сюда, туда-сюда, как маленькие резвые мышки, спешащие укрыться от первых внушительных похолоданий. Солнце туманным расплывчатым оком безнадежно пробивалось сквозь плотную и надежную бархатную серость – ему не грозило залить мир яркостью лучей, грея ленивых кошек на подоконниках.       «Луна, сейчас, наверное, там и спит... – подумала Усаги, ощутив дрожь уголков губ: как тут было не улыбаться. – Ее же не вытащишь из уголка. Устроится... где помягче... голову на лапочки свои черненькие положит – и все, больше ей от этой жизни для счастья ничего не надо. Конечно, ведь на подоконнике еще и тепло – недаром я рядом обогреватель ставлю, пока остынет... можно с комфортом уснуть, а потом... уже полегче будет. Луна же кошка!».       – Ты говорила, Харука-сан, – встрепенулась Усаги, отвлекаясь от умиротворяющих видов, – что там с Артемисом какая-то история произошла... говори, пожалуйста! Ты же знаешь, – я и не прячу – что мне сейчас про этого кота можно говорить и говорить – ну, что за... создание.       Харука хохотнула в кулак:       – О... это стоящее. Помнишь, Усаги-сан, ты мне Снупи из конфет подарила в синем подарочном пакете.       – В белую полосочку, – с улыбкой дополнила Усаги.       – Ага, в нее, – кивнув, Харука хохотнула вновь – все также, в кулак, но быстро продолжила рассказ: – И вот я прихожу после праздника каштанов домой, соответственно, включаю свет – и вижу: пакет-то я так и не убрала, когда уходила. Прикинула, куда его положить, поднимаю – и у меня от неожиданности рука аж вниз как рванет. И в пакете что-то шевелится, мрявкает и активно возбухает на момент того, что его посмели тронуть.       – А там? – почти восторженно спросила Усаги, складывая руки «лодочкой» и поднимая до уровня груди.       Харука усмехнулась, весьма саркастично:       – А там Его Высочество Артемис-сама – дрыхнет, понимаешь ли, свернувшись в три погибели. Я его, значит, разбудить осмелилась – казнить меня немедля через повешенье. Из пакета выбрался, изрядно надергавшись, фыркнул и пошел в свой живой уголок, меряя меня презрительными взглядами. Зараза... – шепотом ругнувшись, Харука скривилась и практически тут же засмеялась.       – Ваш заказ, – прощебетала птичкой официантка, составляя тарелки, стакан и кружку со своего подноса на стол, – все та же, статуэточка, она в кафе одна была. В любом случае, сегодня. – Капучино, апельсиновый сок, касутэра и таяки.       Усаги, несмело посмотрев на Харуку, протянула руки к ее капучино. Робко, опуская-поднимая глаза, спросила:       – Можно?.. Ну... это...       – А... – Харука закивала, взяла с тарелки пакетик сахара и пододвинула кружку к Усаги, покручивая взятую упаковку «сладости» в руках. – Конечно, бери.       Довольно придвинув кружку капучино совсем близко к себе, Усаги обняла ее ладонями, рассматривая нарисованный на высокой светлой пенке коричневый цветок: пять лепестков отдаленно напоминали части лилии, между двумя проскальзывала тонкая гибкая «дорожка» стебелька – она обвивала половину цветка, проходя недалеко от границы с кружкой, и обрывалась, завершаясь едва закрученной спиралью.       – Красота... я люблю еще, когда на пенке рисуют сердце – такое размытое как бы, многослойное – и оно буквально плавает в этой кружке, – поделилась Усаги. – Обычно Макото-чан ходит как раз в кофейню, где рисуют именно сердца – и пьет потом так спокойно. А надо мной посмеивается, – Усаги хихикнула. – Как же надо мной не смеяться, когда я сижу и смотрю на нее огромными глазами: ну как можно такую красоту пить? На нее бы смотреть вечно...       – Вечно не получится, – заметила Харука. – Лично мне не нравится холодный капучино, а вот когда каждый глоток внутренности прогревает (особенно зимой хорошо) – совсем другое дело.       – Макото-чан тоже так говорит. А мне все равно не понять... – обняв рукой прохладный стакан со своим соком, призналась Усаги с видом, как будто сообщала военную тайну. – Хоть режьте меня, я клянусь! Пить такую красоту – кощунство в последней степени.       Харука хохотнула:       – Поздравляю, Усаги-сан, ты находишься в опасной близости от маньяка и, быть может, серийного убийцы: я же пью, и как минимум два раза в неделю.       – Неет... – сурово протянула Усаги. Она собиралась злиться, но чуть-чуть смущалась – и, может быть, чрезмерно по частоте. – Ты, Харука-сан, не можешь быть маньяком: вот ни за что на свете. Ты на него даже не походишь – ну, мне кажется, что я всегда-всегда все знаю про твои истинные эмоции, – Усаги схватилась за свои волосы, сжимая их в руке, перебирая – только один хвостик. – Это смело с моей стороны – делать такие заявления, но мне почему-то очень-очень так кажется.       – Может не так уж и смело, – Харука искривила губы, с долей пуленепробиваемого спокойствия выгнула брови, дернув плечом. – Некоторые мои знакомые подчеркивают такую мою черту, как закрытость определенную характера, но никто никогда не говорил, что я закрытая эмоционально: если мне человек не нравится, я могу улыбаться какое-то время по большой надобности, но почему-то люди всегда это хорошо чувствуют и спешат смыться, дабы не донимать меня. Так что я особо не умею прятаться.       – И я чувствую примерно то же... – рассматривая укутанный серостью мир за окном, протянула Усаги, к концу фразы совсем уж растягивая слова. Она вздрогнула, спеша исправиться. – То есть я чувствую твои эмоции, а не что-то там плохое... и... – выдохнув, Усаги поджала губы, молчаливо извиняясь за свое «тараторство» и глядя с надеждой. – Это ведь не мешало мне первое время совсем уж сомневаться – моя черта. Я постоянно как будто в этом чувстве.       – У каждого свои тараканы, – подвела итог Харука, пряча пакетик сахара в карман. Усаги, видевшей это, она коротко пояснила. – Я капучино без сахара пью. Приятного аппетита, Усаги-сан.       – Итадакимас, Харука-сан, – Усаги, придвинув к себе свой напиток и десерт, добавила. – Я обычно так говорю, даже если речь идет о стакане сока или кружке капучино. Мне это кажется таким милым.       Сделав глоток апельсинового сока, Усаги подождала пару секунд, пока его вкус в полной мере осядет на языке, и посмотрела на тарелку со своим таяки: «запеченный морской лещ» из вафельного теста с пастой адзуки и наполнителем в виде заварного крема смотрелся очень вкусно.       – Я обожаю таяки, – высказалась Усаги, приступая к трапезе и постепенно опустошая свой стакан довольно большими глотками.       – Я попроще к пирожным, – между порциями горячего напитка и кусочков бисквита, сказала Харука, – однако касутэра также в чем-то выделяю. Немного совсем, но все же.

***

      С аппетитом доедая таяки, Усаги не переставала искоса наблюдать за Харукой: прожевывая очередной кусочек пирожного и запивая его апельсиновым соком, она пользовалась возможностью делать вид, что ничего в ее взглядах нет специального, задуманного, будто так и получается по задумке.       «Да и Харука-сан раз через раз посматривает на меня, – оправдала себя Усаги, – так что можно с чистой совестью».       Манера поглощения пищи у Харуки, по мнению Усаги, также была... соответствующей, подходящей какой-то и в чем-то отражающей какую-то частичку личности: каждый кусок своего бисквита Харука отрезала с непередаваемым выражением скуки некой, даже недовольства, словно кто-то вынуждал ее это есть. И, с той же стороны, когда она засовывала новую порцию касутэра в рот, на лице ее замирала легкая доля блаженства – вразрез с предыдущей буквально миной.       – А ты... – с силой плоскогубцев сжимая пальцы вокруг стакана, попробовала спросить Усаги: слова не слетали с языка: вопрос выглядел излишне прямолинейным, странным, личным. – Харука-сан, ты... эм...       Харука полностью переключила на Усаги свое внимание, поднимая голову. Прожевала еду и только проглотив достаточно спокойно уточнила:       – Как я ем?       Усаги кивнула, постаравшись остаться невозмутимой.       – Это привычка. Касутэра я люблю, допустим, но бывает так муторно отрезать по кусочку... дома я проще к этому отношусь: не заморачиваюсь так сильно – в руку и нормально. Если можно, как с ним. Перемазаться в чем-то способен только Артемис...       – У тебя много хороших привычек, Харука-сан, – подметила Усаги. – Ты вот даже с набитым ртом не говоришь – а мне, допустим, та же Рей постоянно на это пеняет: звонит она там мне, а я ем как раз – отвечаю, местами выходит бубнеж, она так манерно злится... мол, не могла бы я сперва прожевать, а потом уж открывать рот: Рей еще и не церемонится с выражениями. Только я это, кажется, говорила, – добавила Усаги, приложив палец к подбородку. – А я могу что-то так долго жевать – это ужас! И вроде как неловко заставлять человека ждать...       – Вам принести счет? – ровно поинтересовалась официантка-статуэточка, проносясь мимо их столика.       Усаги, в это время жующая последний кусочек своего таяки, кивнула, и Харука четко ответила, дополняя ее активное проявление эмоций:       – Да. Будьте так любезны, – и официанточка (слишком уж хрупкая) мгновенно умчалась дальше, точно ее сдул поток воздуха из кондиционера.       Допив остатки апельсинового сока, Усаги полезла в маленькую сумочку за кошельком, когда Харука протянула ей свернутые купюры, автоматически ставя на общем счете точку:       – Тут за касутэра и капучино. Рассчитаешься одна?       – Ум, – согласилась Усаги, – конечно. Ты знаешь наизусть тут все цены, Харука-сан?       Харука непринужденно пожала плечами:       – Я ведь довольно часто сюда захаживаю, ну и память у меня не хромает. На крайний случай, по математике в школе я шестьдесят баллов смело брала: для действий на плюс и минус хватит, – и она опять подмигнула с уверенной улыбкой.       – Тебе нравится подмигивать? – тут же выпалила вопрос Усаги.       «Давно хотела спросить...»       – Вообще-то да, – не расстрачивая уверенности, быстро ответила Харука. – Это забавно.       – А почему? Я ужасно смущаюсь... не знаю причин, – призналась Усаги, опуская глаза.       Харука улыбнулась:       – Тебе честно?       – Разумеется.       – Вот потому и забавно. Порой это... в самом деле поднимает настроение: я не знаю, что в моих глазах такого смешного или... еще какого-то, но, когда я подмигиваю, смущаются даже парни! – Харука хохотнула. – Ну... те, которые еще зеленые мальчики.       Усаги проверила чек и положила в черную кожаную книжицу необходимую сумму. По очереди они отлучились в дамскую, дабы поправить кое-где сбившийся марафет, а, как только вышли из кафе, по завопившей какой-то интуиции замерев ненадолго под козырьком, небо разразилось громогласным раскатом и на серый мир обрушился свежий холодный дождь.       – Да я же... – гневно завопила Усаги, топчась на одном месте и с грозным видом роясь в браузере своего телефона. – Сегодня же обещали обыкновенную облачность, я же с утра сверила все по надежным источникам... вот! – заявила она, заканчивая тираду.       Харука через плечо Усаги посмотрела на дисплей мобильного телефона: аккурат под картинкой «13:00» было нарисовано облачко с желто-оранжевой молнией и несколькими голубыми капельками.       Усаги стушевалась, быстро пряча телефон в сумочку.       – Утром было иначе...       – Да чего ты так, Усаги-сан? – Харука хмыкнула, положила руку Усаги на плечо, стремясь приободрить. – Поменяли они прогноз, так как погода вновь выкинула свой каприз – зачем же на это так бурно реагировать?       – Я не знаю, – тихо ответила Усаги. – Я просто злюсь. Все так неожиданно... я люблю сюрпризы, но точно не такого рода, – вздохнув, она высунула руку из-под козырька, ловя на ладонь прохладные капли, кляксами остающиеся на коже. – Мы тут застряли, верно?       Харука сделала шаг вперед, показывая макушку обозлившемуся небу – и мгновенно чертыхнулась, отряхивая усердно льющуюся влагу с волос.       – Еще краска раньше времени слезет... – буркнула она. – Мало ли, какой дождь выкинула природа на этот раз, – покачав головой, Харука повернулась к Усаги. – Только ты не вздумай расстраиваться, Усаги-сан, хорошо?       Усаги кивнула, очень даже убедительно.       – До моего дома отсюда ведь недалеко, так? Вот мы сейчас и доберемся туда, прикрыв чем-нибудь головы. Пробежка, конечно, получится внеплановой, но не торчать же здесь.       «Побывать дома у Харуки-сан?! – восторженно подумала Усаги. – Блин... а я же именно про это желание загадывала – так давно хочу посмотреть, как она живет! Прямо как будто вечность хочу! Ура!.. Небо, ура!.. Спасибо, что послали этот холодный, промозглый, противный дождь!»       – Да хоть рекорд по километровой пробежке, – бодро заявила Усаги, салютуя рукой. – И у меня есть сумочка.       – До моего дома километр вряд ли натянет... – не скрывая сомнений, сказала Харука, натягивая на голову капюшон толстой мешковатой байки.       Усаги доверительно спрятала свою руку в ладони Харуки, накрыла макушку сумочкой, втягивая голову в плечи, и они рванулись из-под козырька, шлепая подошвой кроссовок и кед по новорожденным лужам, вздымая в воздух небольшие искры брызг и набирая скорость подобно стремительно летящим в атмосферу Земли кометам...       Становиться похожими на мокрых куриц не хотелось абсолютно.