15 глава
16 июля 2017 г., 11:22
– Ай, ты что творишь?!
Услышав крик Усаги, Харука, не закончив толком вытирать голову, пропитывая влагой вафельное полотенце, кинулась из ванной, оставив дверь открытой. Полотенце повисло на ее плечах мокрой тряпочкой, и Харука ворвалась в гостиную примерно с тем же видом, с каким герои прилетают на спасение. Бетмены там или супер-девушки... кого только сейчас ни придумали.
– Извини, Харука-сан, извини... – тоном щенка с ушибленной лапкой проскулила Усаги, прижимая красный палец к губам и прикрывая первую сцену свободной рукой, как декорацией. – Я не хотела... ну... чтобы раньше все так выходило...
Усаги чуть ли не плакала, стыдливо прижимая обкусанный палец поближе к себе, как будто его оторвали, и она боялась, что, пока он вновь не сросся с остальной ею, часть конечности еще можно отобрать, оставляя ее сиротой или калекой.
– Это Артемис? – коротко спросила Харука, садясь на диван совсем рядышком и в самом деле отбирая у Усаги палец: распоясаться короткошерстная зараза не успела, лишь один раз царапнув подушечку зубами – и глубокого-то укуса не осталось. Зато две ярко-алые царапины – Харука на своем опыте нелегкой жизни знала, что цена за выдирание пальцев из пасти Артемиса покусывается: он зубов не разжимает и оставляет царапины вместо двух дырок.
– Ум, – кивнула Усаги. Ее рука дернулась, она посилилась вырвать палец, но все же выдохнула и не стала ничего делать.
«Зараза...» – в мыслях ругнулась Харука, максимально косым и злым взглядом посмотрев на мирно покоящегося в «живом уголке» кота: разумеется, Артемис дрых и не думал испытывать чувство вины за свои абсолютно беспочвенные действия.
– Ты пыталась его гладить, Усаги-сан? – уточнила Харука. Усаги согласилась и все же прижала палец к груди, пряча в кулак другой руки. – Не стоило... я же не с большого зла тебе говорила об этом кошаке все, что думаю: он уже кого только ни кусал. Как кто придет ко мне, особенно незнакомый – так он обнажать зубы, будто вампир кровожадный какой. А сколько раз мне доставалось – я уж не считаю. Хотя бы за ноги кусал, ей-богу! – возмутилась Харука, говоря громко и не обращая внимания на то, что Артемис пытался «уйти на покой». – Руки – это же мой рабочий материал. Поэтому я тебе чистую правду резала, в том числе и говоря, что лишний раз его не трогаю сама и у нас с ним тут военные действия за территорию.
– Меня обычно кошачьи любят... – оправдалась Усаги, на автомате пытаясь массировать зудящий палец. Опомнившись, она ойкнула, подпрыгнув на мягком диване. – У Макото-чан тоже вот есть злая-злая и своенравная кошка – Деймос (это ее Макото-чан так называет: мол, Ужас с большой буквы и все такое). Она черная, прям как смоль, ни белого пятна на ней, и такая... агрессивная. Даже на хозяйку ставит шерсть дыбом и хвост так – трубой, толстой и пушистой. Макото-чан на нее плюется, как может, только не оставить жалко – живое создание же.
Харука хохотнула, роясь в выдвижной полке в шкафу со стеклянными дверцами (полка была у самого пола, там во второй части шкафа их штук шесть было таких):
– Ну прямо как мы с Артемисом.
– Воот... – Усаги кивнула, продолжая прятать покусанный палец в кулаке. – А от меня Деймос буквально без ума: стоит мне прийти, как она ко мне и ластится, и сразу на колени запрыгивает: Макото-чан мне уже несколько раз предлагала «взять это шерстистое чудище» к себе... только у меня Луна и места... сама понимаешь. Я и подумала, что Артемис – прям как Деймос, хороший, только это надо раскрыть нужному человеку... вроде меня.
– Поверь мне, Усаги-сан, – Харука вздохнула. Вновь села рядом, разлаживая на своих коленях перекись водорода, спирт в темной бутылочке, ватку и пластырь, – Артемис – херовый кот даже тогда, когда спит зубами к стенке. Кого-кого, а это своенравное чудовище уж точно ничего не исправит.
Усаги боязливо протянула Харуке палец и зажмурилась, сперва услышав, как на царапинах зашипела перекись – точно бело-розовой пенкой, как это бывает. Харука молчала, действуя достаточно методично. Когда Усаги рискнула открыть глаза, уставившись на пузырьки на своем пальце, Харука вынимала из упаковки пластырь и другая ватка уже была вымочена в спирту.
– Харука-сан... – проныла Усаги. – А может без спирта обойдемся?
Харука помотала головой.
– Без спирта никак нельзя – хоть тресни, Усаги-сан. Это такое дело... надо сперва как следует обработать, а потом уж разбираться, что да к чему, – Харука сжала палец Усаги, наскоро принимаясь протирать царапины спиртом. Усаги взвизгнула, но не дернулась и заставила себя сидеть смирно. – Я как-то слышала от Хотару, когда Артемис и ее покусал, забавную шутку: с помощью перекиси водорода любое кровавое месиво можно превратить в пенную вечеринку, – голос Харуки понизился до тихого бурчания. – Скоро у меня ни одного друга с этой падлой не останется...
Усаги вынудила себя отожмуриться и постаралась как можно убедительнее и добрее на Харуку посмотреть:
– Ничего подобного, Харука-сан. Ну... ранка – и что с того? Уже через недельку от нее и следа не останется, а из-за какого-то кота исключить из своего круга общения такого человека, как ты... это слишком жирно, – хихикнув под внимательным взглядом Харуки, Усаги уточнила. – Для кота.
***
Усаги достаточно быстро оклемалась: спустя пять минут после покрытия раны пластырем она, забыв о том, что ее кусал какой-то бешеный и недружелюбный кот, бодро расхаживала по гостиной, стремясь увидеть и обратить внимание на те вещи, которые еще этого оказались лишены с ее стороны. – Все точно хорошо, Усаги-сан? – на всякий случай в третий или четвертый раз переспросила Харука. Усаги кивнула, убедительно и жизнерадостно, и Харука решила, что на этом бесконечный опрос состояния можно было бы и завершить. «Ну Артемис... – Харука, сжав челюсти, помотала головой. – Убила бы, ей-богу! Что за дикая такая котяра? Надеюсь, Усаги-сан в самом деле нормально себя чувствует, а то мало ли что... по ней же за километр видно: любую боль будет терпеть, но человека, значащего для нее хоть что-то, не расстроит лишний раз. Хм... значащего... если ориентироваться на ее слова, я для нее чего-то да значу. Здорово... то есть приятно, конечно, но мне будет совсем не в кайф, если из-за этого придется гадать загадки». Усаги аккуратно потрогала холст, висящий поверх телевизора. – Харука-сан, – позвала она, привлекая к себе внимание. – Харука-сан, а что это за репродукция такая? Я у тебя тут узнала Икенага Ясумари, Харийо Морита... а эту – не знаю. Картина была очень красивой: Усаги посматривала на нее с восхищением. На ней расплывался восхитительный пейзаж: закатное небо переливалось красно-оранжевым, с размытыми силуэтами тонких, дымчатых туч. Из правого угла тянулась тонкая черная ветвь красно-розовой, нежной сакуры – ветку усеяли разноцветные акварельные мазки, и нечеткость линий создавала на картине особенную воздушность – словно бы живой, существующий пейзаж кто-то запечатлел на пленку и размыл, размазал несложным эффектом... горы, выглядывающие из-за пелены белесого тумана, смотрелись подобно живым. По мутно-зеленой, со светлыми солнечными пятнами воде плавали небольшие коричневые лодочки. Слабые, очерченные на картине волны теснили их друг другу, словно призывали к братству, а с правой стороны, в каком-то далеке на островке с гордо возвышающимися изумрудно-зелеными пальмами-близнецами стояла одинокая хижина с соломенной крышей. Пальмы уходили верхушками в дымчатые серо-фиолетовые тучи и как будто поддерживали их, защищая бедно цветущую, оголяющую черные ветви сакуру пониже себя. А сакура, наклоняясь к хижине, точно желала облагородить в ней живущих людей красотой. – Это пейзаж вьетнамского художника Минх Хонга, – рассказала Харука, с любовью проводя пальцами вдоль ребра тонкого тканевого холста. – И это оригинал – маломальский. Минх Хонг рисует на вьетнамском шелке – он дешевый, подходит хорошо для картин. И продает потом это. Мне картина не так уж и дорого вышла – я взяла. По случаю двадцатипятилетия, когда гуляла во Вьетнаме, отдыхала там. – И повесила на телевизор? – с деловым видом осведомилась Усаги, повторяя то же, что сделала Харука. Она прятала зудящий палец в кармане джинс, неглубоко. «Ну вот ведь права я... – сокрушаясь, решила Харука. – Как же тут может все быть хорошо, если тебя покусал чокнутый кот? Нет... однажды я его убью, ей-богу!» – А что? Знаешь, он неплохо поместился. И всегда в центре внимания, и защищает телевизор от пыли – на него самого как-то... не очень она, – вздохнув, Харука с видом преступницы совершила признание. – Я ненавижу уборку, она меня... вымораживает. Представь, как мне особенно было весело, когда Артемис кусался подобно ненормальному. Усаги повернулась, приблизилась на один шажок, сокращая расстояние между ними до плотности, и своим привычным, традиционным каким-то взглядом чистых-чистых светлых голубых глаз посмотрела на Харуку снизу вверх: – Не переживай, Харука-сан. Со мной правда все в порядке. Ну, палец, ну, зудит немножко – не откидываться же мне от этого на кровать с манерным видом умирающего лебедя? Я могу вести себя, как маленькая девочка, но я уже далеко не такая – мне же двадцать шесть. И не такую боль в своей жизни переживала, – Усаги улыбнулась, тоже фирменно: искреннее и так... едва-едва, но назойливо напоминая кого-то из классических представлений об ангельском ряде. – Все хорошо. – А как ты работать будешь? – настойчиво поинтересовалась Харука, отходя к столу и принимаясь покручивать в пальцах провода от наушников. – Ты же тоже работаешь руками, Усаги-сан. И, если я просто набираю текст на клавиатуре, тебе надо прикладывать куда больше усилий и все пальцы включать в производство. Как же ты будешь делать все букеты-поделки? – Да ладно, – Усаги отмахнулась, следуя за Харукой, как привязанная, и становясь рядом. – К тому же, Харука-сан, это только безымянный палец – он почти в самом конце руки. Переживу как-нибудь. Так что это не смертельная травма... мне привычно не обращать на такие мелочи внимания: иначе бы я не имела и того, что у меня сейчас есть. Ух ты, Харука-сан... – прошептала Усаги, отбирая у Харуки провода и возвращая их на законное место. – Это... просто чудесно! Харука усмехнулась: – Нравится? – Усаги энергично закивала. – Единственная оригинальная штуковина, которую я смогла смастерить своими руками для украшения собственного дома. Усаги скуксилась, глядя на Харуку очень серьезно и дергая пальцами на ногах: – А тапочки? – Тапочки? – прыснув со смеху от созерцания такого выражения лица Усаги, Харука все же расхохоталась в голос окончательно и бесповоротно. – О... ну... согласись, Усаги-сан, пришить по бантику к каждому тапочку – не такая уж и сложная задача. Усаги помотала головой: – У тебя бантики из ленточек сложенные – оно же видно. Так вот: ленточку еще в бантик сложить надо. Я по себе знаю: порой это такая морока, что хочется плевать ядом во все стороны. Вот. Так что не умаляй своих достоинств. Хорошо? – здоровой рукой Усаги быстро пожала руку Харуки, забывшей про сопротивление и прочие виды реакций. – Хорошо. Так вот... это просто чудесно! На столе, рядом с ноутбуком, находились две весьма оригинальные композиции из проволоки: они изображали собой столбы электропередач – самые обычные и весьма похожие на своих больших и в натуральный размер собратьев. Поверх этой конструкции и лежали самые разные провода. Усаги насмотрела черный провод от наушников, провод от небольших черных колонок и провод от клавиатуры, стоящей в столе, на выдвижной полке. – Мне если я за столом работаю, удобнее со стандартной клавиатурой, – пояснила Харука. – А вообще, Усаги-сан, признай: что-что, а проволока – она вроде как не так уж и сложна для обработки и любых с нею действий. Усаги с прежним упорством помотала головой: – Даже не уговаривай, Харука-сан. Смастерить такое – да ты талантище! Харука улыбнулась, по-доброму очень, сдавая тылы: – Хорошо, Усаги-сан. И... спасибо, за такое высокое мнение обо мне. Усаги уверенно и белозубо улыбнулась в ответ.***
Харука ушла куда-то и от нее не было ни появления, ни весточки целых десять минут. Усаги косилась на спящего без мук Артемиса, ходила по гостиной туда-сюда. Она прекрасно знала: Харука что-то делает на кухне, но ей невмоготу было понять, что там такого особенного происходит, что она должна ждать здесь. «Ух! – Усаги всплеснула руками, плотно сжимая губы. – Если Харука-сан хотела меня заинтриговать, то у нее отлично все это получилось! Я же тут сейчас от чувства тайны в обморок грохнусь. Вот если она найдет мое бездыханное тело – что она станет со мной делать? Пойти посмотреть? Хотя бы на цыпочках... тихонько так... а вдруг Харука-сан очень хорошо слышит? Засечет меня? Разозлится? С чего я вообще взяла, что она там готовит мне какой-то сюрприз – может, у нее там дело срочное, и она его решает, а мне говорить не желает. Я все же свалилась на нее из-за дождя этого...» Вспомнив о дожде, все еще барабанящем за окнами, Усаги кинулась туда, едва не наступив в попытке лавирования на Артемиса. Стекло все было в размытых каплях-путешественницах: они скользили и скользили вниз, врезались в прозрачную преграду бесчисленными толпами и, разбиваясь, скатывались, растворяясь тоненькими ручейками в самом низу окна, падая уже на мокрый асфальт, на влажную землю. «А я и не заметила раньше...» – с любовью и вспыхнувшим каким-то восхищением радостно подумала Усаги, опускаясь на корточки и получше разглядывая обитателей узкого подоконника: по разным углам, как закореневшие врагини, ютились роза, усыпанная небольшими разноцветными цветами, – розовым, малиновым, почти красным – и орхидея с одиноким бело-фиолетовым цветком. Усаги услышала: Харука вернулась в гостиную, что-то сделала у дивана. – Харука-сан... – А? – А почему у тебя вот тут роза и орхидея... – Усаги улыбнулась, сделав паузу. – И они стоят по разные углы подоконника, как враги. Почему? Харука встала за ее спиной, и Усаги поспешила выпрямиться – не хотела она, чтобы из-за ее полусгорбленной фигуры Харука сама выгибалась, как заправская гимнастка, пытаясь примоститься. – Ты же точно знаешь: и роза, и орхидея считаются по-своему королевами цветов. А королевы любят враждовать, – Харука хохотнула. – Поэтому, во избежание военных конфликтов и последующего увядания, я решила их поставить подальше друг от друга – каждой по углу, все по-честному. – А... – Усаги хихикнула. – Роза у тебя как хорошо цветет – пышно так. Это подтверждает все мои догадки: проверено – у плохих людей цветы сразу вянут. – Может быть, – Харука хмыкнула. – Розу мне подарила Хотару. А орхидею... так, тоже один человек, дальняя-дальняя подруга, когда вспомнила о моем дне рождении – Мичиру-сан. «А вдруг потому орхидея и растет так нехотя, и цветет... вон, как будто ее заставляют? – подумала Харука. – Мичиру же дарила... приперла – нате вам, значит. Если ей нравятся орхидеи, то и я непременно должна быть от них без ума. Не спросила даже». – Но королевы проживут и без нас, – бодро заявила Харука, разворачивая Усаги лицом к гостиной и, соответственно, спиной к подоконнику. – Я тут нашла у себя немного растворимого какао в пачках небольших, смесь эту с названием – понимаю, вряд ли идеал того, что ты любишь, но может, это лучше чая, или я перезаварю – не страшно. А еще маленькие молочные шоколадки, – Харука улыбнулась, шепнув про сладости Усаги в самое ухо. – Ага... – немного рассеянно ответила Усаги. – Я люблю шоколадки. И какао такое – тоже ничего. Переделывать не надо – все в самый раз. Только... Ухнув, Усаги широкими шагами проследовала в конец гостиной, по-хозяйски открыла стеклянную дверцу шкафа, взяла с полки сделанного собственными руками кругленького щенка, которого она для чистого вида и оправдания обозвала «Снупи» (ни на грамм не похож, если разбираться), и лишь тогда уселась на диван, едва не опрокинув дымящуюся кружку какао, которая нашла свой приют на теплом ковре. – Но если ты – мы, на крайний случай! – сегодня же не примешься за поедание моего подарка и не прекратишь его медленное плесневение, то я... – Усаги запнулась, силясь наскоро придумать угрозу пострашнее. – Я... я сяду на коня и буду ездить на нем вся злая и взмыленная – аки черт на помеле! С гордым видом перед заходящейся от смеха Харукой Усаги открутила ни в чем не повинному щенку нос.
