Нимфы дождливого города

      «Доброе утро, Усаги!       Хочу только напомнить о том, что приезжаю через пять дней на семьдесят два часа – ты мои сроки знаешь, ничего не могу поделать. Пятница и два дня уикенда пройдут для меня в Токио. Уверена, Луна будет особенно рада меня видеть.       Заодно отдам тебе приглашения на свадьбу.

С искренней сестринской любовью, Рей.»

***

      «Ну да, Рей... – подумала Усаги, колупая пальцем обивку дивана. Палец скользил, это бесило прям, дергало. – Ты на слова горазда – с искренней... если бы с такой, пилила бы ты мне каждый раз мозг на предмет того, что я неправильно строю свою судьбу? Ведь так любящие люди не делают... спасибо, хоть в этот раз удержалась от своих подколов... рада видеть, как смертник палача... да! Если знаешь, зачем вообще приезжаешь?! Приглашения можно и по почте прислать... даже без них – неужели ты меня не пустишь без дурацкой бумажки, обклеенной блестками?! Эх... что же ты со мной творишь, Рей: я ведь люблю блестки...»       – Усаги-чан?       Поворочавшись на диване, Усаги получше прижала трубку к уху. Плечом, правда, но быстро исправилась, подмяв под себя Луну. Для успокоения. Кошка, за половину дня сегодня не получившая ни толики ласки, была готова уже на все, в особенности – лежать в какой угодно позе и не мявкать.       – Извини, Харука-чан, – повинилась в трубку Усаги. – Я сегодня такая задумчивая – просто жуть. Извини... мне очень неловко за это. Только...       Харука пошумела чем-то, Усаги почти разобрала короткие слова, вроде «ну» или «что». Подбадривание, возможно.       – Эх... ко мне в конце недели приезжает Рей. И я так этому рада, что меня тянет идти искать веревку, мыло и стульчик, – Усаги невесело хохотнула. – Или ножик, чтобы не заморачиваться со всеми этими телодвижениями. Бред несу... я знаю, Харука-чан. Я на себя становлюсь не похожа, когда Рей приезжает.       – И на сколько дней?       – На три. Только пятница, суббота и воскресенье – поживет, ясно дело, у меня, почитает мне нотации на счет того, что я вся такая неправильная и нехорошая: толкового образования нет, работа – «господи, да разве же флористику можно назвать профессией?», да и замуж я до сих пор не вышла и никаких постоянных отношений у меня нет, а мне ведь уже целых двадцать шесть лет.       – Ты говорила, что она старше тебя на семь лет, – уточнила Харука. – То есть... ей сейчас тридцать три года. Чем же тогда твоя сестра лучше тебя?       Усаги прохохотала в трубку:       – Рей один раз была замужем – в двадцать два вышла, только за парня такого... блатного, он с мафией был связан – его и убили после того, как оступился. А Рей осталась вдовой в двадцать пять и вот все искала надежную партию, пока работала врачом в Осаке. Да... она стоматолог в частной клинике. У нее, как показывает биография, все отлично. А Рей слушает свою биографию и соглашается с тем, что у нее все прекрасно. Я... рада, честно, но почему нужно подгонять под свои стандарты меня?       – Я не буду отвечать развернуто на этот вопрос, хорошо, Усаги-чан? – спросила Харука. Усаги кивнула, подтвердив, – «ум». – Но есть такие люди, которым подобное поистине необходимо. Они... не видят что-то, кроме своих хороших принципов. И с этим мало что можно поделать.       – Я знаю...       – Зато мы имеем полное право развеяться, – заявила Харука, пробуя перевести разговор в более позитивное русло. – Как ты на это смотришь, Усаги-чан? Парк фонтанов Вадакура по-особенному красив вечером, когда все вокруг погружено во тьму, а вода сверкает, переливается всеми цветами... сейчас еще не вечер, но к нему мы можем быть там.       – И первые похолодания позаметнее пощипывают нос, – отметила Усаги, хихикнув в трубку. – Прости, Харука-чан, только мне сегодня ужасно никуда не хочется идти... я... того, нагуляюсь, когда Рей приедет – там у меня желание все семьдесят два часа не будет проходить. Единственные отрезки времени, когда мне хочется сбежать из собственной квартиры...       – Да ладно, Усаги-чан, я отлично чувствую твое настроение и на расстоянии – нет так нет, я особо и не рвалась сегодня гулять сама, так что ты не совершаешь ничего плохого.       – Ааа... – почти согласилась Усаги. Луна дернула ухом – наверное, подозревала что-то. – Харука-чан, а приходи ко мне. Ну, если хочешь... дом – не проходной двор, посидим, поговорим, я тебе... могу про свою коллекцию кошек рассказать – я же обещала. Я чай купила, зеленый, обновила свои запасы, пачку сока мультифруктового... двухлитровую – на всех хватит. И на засыпку – вкусные-вкусные печеньки в шоколаде.       Сев на диване, Усаги расплылась в довольной улыбке под тихий смех Харуки.       – Не надо меня завлекать такими методами, Усаги-чан. Это все такая продуманная акция, что и хочется купиться да сдать тылы, и вроде как не положено – за печеньки-то, хотя сама идея мне несомненно нравится.       – Придешь? – переспросила Усаги.       – Ну, через полчаса буду точно.

***

      – Харука-чан... – с порога обратилась Усаги.       Она стояла с распущенными волосами, чуть не достающими ей до колен, в черных брюках клеш и светло-бежевой водолазке – вся такая неприкаянная, чистая, как нимфа, сошедшая со страниц повествования одной из легенд. И сжимала в руках обычную оранжевую расческу – яркую-яркую, как свежая морковь.       – Харука-чан, – позвала Усаги снова. – А ты не расчешешь меня? Я тут... пришла с работы, давай с тобой говорить, а волосы-то длиннющие – и что-то у меня руки и не поднимаются совсем.       Усаги опустила голову, смиренно, как узник.       – Это, конечно, нагло с моей стороны безмерно, но... я ведь могу?       Харука усмехнулась и забрала из рук Усаги расческу, наклонившись, так, чтобы глаза деть было некуда. К потолку Усаги не стала и пытаться.

***

      Харука медленно провела расческой по волосам сидящей к ней спиной Усаги. Волосы уже блестели и рассыпались на тоненькие ниточки волосинок, расчесываясь без малейших затруднений, однако Усаги просила не завершать сладостную процедуру. «Я обожаю, когда мне вычесывают волосы... – призналась она двадцать минут назад. – У меня тогда мурашки по всему телу, так... приятно».       По разложенному дивану были расставлены (разбросаны) кошечки из коллекции: тут были и парные (как кошка с котенком: она – трехцветная, черепаховая, малыш – рыженький и с желтыми глазками, керамические; или две кошки, что-то мурлыкающие конкретно друг другу), и одиночные (белый керамический котенок, пытающийся почесать ухо задней лапкой; разукрашенный в синие цветы фарфоровый котенок), плюшевый черно-белый котенок и даже один интерактивный – бело-рыжий.       – Он мурлычет и мурчит, если ему нажать на спинку, – просветила Усаги, дотягиваясь до котенка. – И делает несколько шажков, муркая, и у него моторчик жужжит, там, в глубине.       Усаги взяла еще двух котят: стеклянную кошечку манэки-нэко* и милого фарфорового котеночка чисто белого цвета, только с несколькими розовыми стразами вдоль по спине и на хвосте, которым котенок себя обнимал.       – Эту манэки-нэко мне и подарила Минако-чан! – умиляясь и любовно рассматривая кошечку, сказала Усаги. – Так вышло смешно: заказала она ее на сайте токийского магазина, кошечка пришла к ней в Лондон, и потом вернулась ко мне в Токио, только уже с припиской: «Минако-чан» – с записочкой на ниточке, привязанной к лапке.       – Симпатичная, – Харука улыбнулась, через плечо Усаги рассматривая демонстрируемую кошечку. – А я из прошлого года такую историю вспомнила... двадцать второго февраля**, исключительно пошутить, потащила Артемиса на кошачью выставку красоты.       – И что? – тут же заерзав, спросила Усаги: ей в интересе к чему бы то ни было сомнительным представлялся отказ.       Харука засмеялась, сгибаясь чуть ли не пополам. Поняв, что наслаждение закончилось, Усаги резко повернулась к ней лицом, взглядом интересуясь, почему ее волосы перестали чесать, а Харука махнула на себя рукой, подчеркнув, что в силу пока нераскрытых воспоминаний безудержно хохочет.       – Не хотела тебя не так почесать, Усаги-чан, – пояснила Харука. Взяла себя прямо в руки, развернула Усаги спиной и продолжила вычесывать длинное золото волос от корней до кончиков. Усаги просила корни – там, где и кожа головы. – И вот... Артемис на выставке не победил – ну да, там были коты в раз пять-шесть его красивше, зато умудрился доказать, что совершенно не умеет вести себя на людях.       – А что он сделал?       – Укусил за хвост победителя, сидя на своем кое-как забранном третьем месте, – Харука хмыкнула. – Чуть драку не устроил. Хозяйка еще у победителя попалась... не робкого, скажем так, десятка. И точно не хилого. Женщина лет пятидесяти обиду Артемиса не оценила – кинулась на меня так, как будто я тихонько нашептала ему, что победителя надо покусать, – скривившись, Харука усмехнулась. – С тех пор я зареклась в таких конкурсах участвовать – да ну его... мало ли что.       Усаги посмеялась потише, стараясь не сильно дергать головой.       – А я и не думала: Луна у меня – стесняшка. Она же улицы и скоплений людей боится, как огня: если видит больше пяти человек за раз, тут же прячется в угол и начинает шипеть на них, как змея. Так что ей никакие хулиганы не страшны – выцарапает глаза только так и сбежит. Домой, – улыбнувшись, Усаги уточнила. – Ко мне. Харука-чан, а заплети мне косички, а?..       – Кого? – переспросила Харука.       Усаги максимально свернула голову, чтобы на нее посмотреть, прогнулась так в спине, кося под гимнастку, и протянула на ладошке где-то взятые резинки: тоненькие, разноцветные, почти детские какие-то – красная, зеленая, ярко-синяя, солнечная желтая...       – Косички, – поджав губы, Усаги посмотрела едва ли не по-ребячески, но с явным намеком. – Такие... из трех прядок. Пожалуйста, Харука-чан, – неумело сложив руки в мольбе, зависая между небом и коленом Харуки, продолжила просить Усаги. – А завтра утром у меня волосы будут такие пушистые-пушистые – ей-богу, барашки! Я их сфотографирую и тебе отправлю... а, Харука-чан?       – И кто тебя уговаривать учил, Усаги-чан? – довольно хихикнув, Усаги развернулась и поерзала на диване, оставив резиночки рядом с Харукой, уже отделяющей первые прядки с самого левого бока. Харука почти ворчала, но беззлобно так, по-доброму и с намеком на юмор. – Ну надо же так уметь...       – Я самоучка, – констатировала Усаги, взяв в руки белого фарфорового котенка. – А этого я купила в торговом центре в Роппонги. Аккурат на прошлый Новый год. Он стоял за стеклянной витриной, подсвеченной бело-желтыми огоньками гирлянды, и как будто мне улыбался... – Усаги заговорила мечтательно. – А я думаю недолго: посмотрела на ценник, пересчитала йены в кошельке и рванулась в магазин. Представь, даже в очереди стала вовремя: женщина за мной хотела взять его же, а он был последним. Она потом возмутилась так... в шутку. Я на самом деле перед Новым годом так люблю ходить по магазинам! Бываю в них больше, чем за весь год до этого. И с ноября так начинаю... а что? Ставят первые елки*** – я начинаю ходить по магазинам.       – Я тоже это люблю, – призналась Харука. – Под Новый год и я Артемиса перестаю по любому поводу «заразой» называть. Да и на людей не злюсь, чего там... район Роппонги также люблю – там столько магазинчиков да и самих по себе торговых центров, что надо довольно долго ходить, дабы все обойти.       Какое-то время Харука молча плела Усаги косички. Идеально расчёсанные, золотистые волосы порой распадались, не желали ровно ложиться, и Харуке хотелось даже ругаться – пусть волосы Усаги и не были жутко непослушными, смиреной покорностью также не отличались. Или в плетении косичек у нее имелся небольшой опыт. Меньше, чем в чем-то еще.       Усаги сидела ровно и спокойно, левой рукой вслепую пытаясь выставить кошечек в ряд. В первый раз ее усилиям положила конец Луна: запрыгнула прямо на кошечек, разрушив игрушечную преграду. Хоть и побурчав на кошку, правой рукой Усаги принялась ее гладить, походу восстанавливая свои труды.       Так они и сидели, пока Усаги, опустив голову и едва не испортив начатую косичку (уже на середине головы), спросила:       – Харука-чан, тебе же... ну, это... не нравятся мальчики, да?       Испуганно отодвинувшись, Усаги шикнула на Луну, рукой сгоняя ее с дивана. Сгребла в охапку оставшиеся резиночки – оранжевую, черную, изумрудную, голубую – и, перекинув через плечо не заплетенные волосы, сжала их в руках. Посмотрела, как загнанный зверек в клетке, как на удава, хотя вроде бы сама эту тему поднять решилась.       Харука криво усмехнулась:       – Вот, Усаги-чан... все труды испортила. Кто же мне должен нравиться-то?       – Девочки, – хоть и пискнула, но все же выдавила из себя Усаги. Судорожно проводя ладонями по волосам, разглаживая их, Усаги замотала головой и забормотала: – Что же это я говорю такое-то... какие мальчики, девочки...? Мы ведь уже взрослые люди – мужчины и женщины... или девушки. Да и разве... ну... ересь какую-то несу...       – Да вся фигня в том, что мне тоже нравятся девочки, – с ледяным спокойствием солдата, сидящего в танке и готовящегося открыть огонь на обязательное поражение, призналась Харука, – Усаги-чан.

***

      Усаги доплетала последнюю косичку – жиденькую и хилую. Плела не глядя, наизусть складывая прядки в обыкновенном, ничем не усложненном стиле: прядка на прядку, затем подкинуть еще одну накрест, повторить движение, пока волосы не закончатся. И все смотрела на Харуку, не отрываясь, дырявя там или боясь, что Харука вскочит и уйдет, стоит отвести взгляд.       – Моргни уж, Усаги-чан, – попросила Харука. – Раз уж я мало чем отличаюсь от тебя, то тем более никуда не исчезну.       Усаги рискнула тихонько выдохнуть, перевязывая косичку черной резинкой – до конца ее не брала, пока совсем-совсем ничего не осталось.       «Как обычно, – в левую сторону подумала Усаги. – Косичек хватило точно на набор резиночек... или резиночек – на косички? Как правильно?..»       – И сильно по мне заметно? – откидывая косички на спину, спросила она. – Ну, что я... мне... девушки нравятся. Или... что мужчин я могу только в друзьях видеть – и ничего большего. Вот чтобы именно видно, а не когда я сама даю понять... хотя я вроде не даю. Или со мной все стало ясно, когда я улыбалась на твой поцелуй, хоть и в щеку, на эти явные искры между нами...       Подняв руку вверх, Харука утихомирила Усаги да и ее бормотания, еле связанные между собой.       – Это так сложно сказать, Усаги-чан? «Я лесбиянка». Всего два слова, в них нет ничего настолько страшного, чтобы тебя тут же потащили на костер. Да, не рукоплещет публика и друзья не начнут смотреть на тебя, как на айдола, но все-таки... это склад, это личные предпочтения – и этому не так-то просто воспротивиться, – Харука вздохнула, невесело улыбнувшись. – Поверь мне, Усаги-чан, я пыталась – тем не менее, я тебе открыто скажу: я лесбиянка.       – А я не могу, – Усаги помотала головой, перебарывая страх подозрительный и подбираясь поближе к Харуке. – То есть... вот так, чтобы один раз и на выдохе, я могу это сказать, а по-другому... язык у меня как будто к небу прилипает. Это нехорошо, да?       Она посмотрела с надеждой на ответ, только Харука отвернулась, давая понять, что не может его дать.       – Вот так когда... ни в ту сторону, ни в другую. Ты... ты... – запнувшись, Усаги прикрыла глаза, успокаиваясь. – Ты первая, Харука-чан, с кем я об этом говорю. И первая, кто... так нравится мне, так... сильно, что я признаюсь в этом. Я... замечала это в себе с восемнадцати-девятнадцати лет, какое-то влечение к девушкам... словно круги на воде – больше и чаще с течением времени. Я... боролась с этим, зажимала это подальше в себя – и результат перед твоими глазами. Я... – Усаги зажмурилась, но вдруг открыла глаза и абсолютно смело посмотрела на Харуку. – Я лесбиянка.       Харука поманила Усаги к себе на колени. Пока Усаги ерзала, ровный ряд из кошечек развалился, и поправлять его никому не захотелось. Затылком Усаги поводила по колену Харуки, стараясь устроиться лучше, а Харука вытащила одну золотистую косичку и задумчиво как-то принялась изучать пальцами переплетение прядей.       – У меня это началось так странно, что я... – Усаги улыбнулась едва-едва – даже и не улыбнулась, а так, у нее уголки губ дрогнули – и застыли, и хватит. – И не восприняла это сразу как нечто серьезное. Ну разве можно называть себя лесбиянкой только из-за вспыхнувшей влюбленности в актрису театра Такаразука? В отокояку****, разумеется. Ты знаешь, Харука-чан: короткие-короткие волосы эти, поведение в стиле «ловелас», костюмы – вроде бы и на парня смахивает, только такого... женственного. И сердце бьется – чтобы, значит, выручке мюзиклов кассу делать. И у меня – идентичная история. Я ее фото доставала, коллекционировала и прятала под кроватью – приделала сверху кожаный ремешок и туда совала, чтобы никто не нашел. Все было таким бешеным, фанатство это... – Усаги улыбнулась широко, только радостно от этой улыбки совсем не стало.       Харука погладила ее по голове, перебрала пушистые прядки вылезших волос.       – По ночам белиберду себе всякую представляла, в мыслях говорила: «Я бы полжизни отдала за то, чтобы побыть рядом с ней на сцене вместо главной героини». И не думала даже, что это серьезно... – Усаги вздохнула. – Пока фанатство не поослабло появлением в моей жизни Каори-сама и ее проблем, похуже моих мелочных. Я тогда обо всем думать перестала... а потом и выпала немного из этого круга. Считала – и все, такая эпоха кончается, пока... меня не торкнуло на одну девушку... из параллельного потока студентов: статная, гордая и немного заносчивая даже, с шикарно уложенными волосами – волнами так, оттенка «платиновый блонд». Я от нее глаз отвести не могла – и через неделю в голове уже рисовались картины... – помявшись немного, Усаги продолжила. – Не самого цензурного содержания. Не то, чтобы я нимфоманкой была, да и не фригидной... ну и точно не девственницей – в девятнадцать-то лет.       Усаги закрыла глаза. Ей отчетливо казалось, что, если она сейчас все Харуке расскажет, вывернет ей душу наизнанку – у нее все в жизни станет хорошо. Может быть, они с Харукой не разбегутся, и их история повернет в другую сторону – абсолютно отличную от того, что было до этого, но не менее замечательную.       – Мне верилось: это все игра, – Усаги несерьезно улыбнулась. – А как еще я могла подумать? У девушки этой не было друзей, ходила она чаще одна, и осанка у нее была идеальной – ей-богу, не человек – восхитительный образ полубогини, недоступной и такой, какую уж точно обстоятельствами ни возьмешь. Я и... решила продолжить игру: подкараулила ее как-то раз, затянула за угол. Думала: темно, поцелую ее – и все на этом. А девушка эта... как я выяснила, оказалась лесбиянкой. Сама. Потому у нее никого и не было, и не любили ее – ибо знали об этом. Она меня больно-больно ударила по щеке и сказала: «Если я лесбиянка, это не дает тебе права так со мной обращаться!» И ушла...       – А ты испугалась, так? – негромко, спокойно спросила Харука. Усаги нравилось даже то, как немного натягивалась ее косичка, пока Харука перебирала пальцами переплетения.       – Да, наверное, именно испугалась... хотя, – Усаги задумалась. – Страха, как ощущения, не помню... больше непонимание какое-то. Тишком я после окрутила ту девушку, переспала с ней... она – со мной. И цеплялась за мысль о том, что это не ориентация такая, а я не туда вроде как ушла – только оно не прошло. Будто я дала себе волю – и эти чувства стали распоясываться, обороты набирать так, что... я становилась наблюдателем. Сама.       Усаги шикнула на Луну, попытавшуюся войти в комнату, помахала на нее рукой – кошка точно все поняла и ушла.       – Попыталась переключиться – фактически насильственно, и через месяц бросила парня, с которым попыталась. Он меня весь месяц в постель тащил – я упиралась так, как будто меня там ждал большой капкан. До сих пор не понимаю, как он меня не изнасиловал... – Усаги покачала головой. – К тому времени мне уже стукнул двадцать один. Три года я с собой боролась, прятала внутри свои пристрастия – что я только ни делала!.. А потом встретила Мамору...       – И что он? – задала наводящий вопрос Харука.       Усаги быстро поднялась и внимательно на нее посмотрела, боязливо коснувшись плеча:       – Не очень хорошо говорить о бывших, верно, Харука-чан?       Харука дернула этим самым плечом и несильно скривилась:       – Да чего там... бывшие – они если в прошлом, какая разница?       – Если только так... – соглашаясь, сказала Усаги, возвращаясь к Харуке на колено. – А что Мамору? Я встретила его в парке Мюген – ирония, там же с ним и рассталась – он стоял под дождем, прятался под черным зонтом, сжимая в руках три красные розы. И это было так трогательно... мне стало его жаль. Такое банальное чувство... одинокий молодой мужчина, у которого не случилось запланированное свидание. Я гуляла тогда под этим теплым летним дождем, была уже мокрая, как курица, – Усаги хмыкнула. – Ну и подошла... предложила подарить букет мне – вроде дружеской поддержки со стороны. А он... он влюбился по уши, как зеленый юнец, которому впервые кто-то сделал что-то доброе.       Усаги села, подбирая под себя ноги. Подползла к Харуке максимально близко, устроилась рядом, так, чтобы их плечи соприкасались. Вроде они просто собрались что-нибудь вместе посмотреть в сером экране выключенного телевизора.       Харука вернула себе в руку золотистую косичку. Усаги перебросила через левое плечо все десять. Или двенадцать.       «А сколько их на деле? – запоздало спросила она у самой себя. – Обычно двенадцать... ну да, как и резиночек в наборе. Точно, хотя я однозначно нашла, о чем думать!»       – Я не думала потом встречаться с Мамору, – призналась Усаги. Ей и самой понравилось, что делала Харука с ее волосами – она ухватила одну из косичек и принялась ее также крутить, пальцами как бы вслепую изучать. – Он... он просто год меня добивался. Узнал, что я не поклонница красных роз, дарил мне каллы. Беленькие такие цветы. Хотя розы ему было дарить куда выгоднее: его сестра держит розарий.       Харука хохотнула:       – В самом деле, шикарный выход из положения. Ты только красные розы не любишь, Усаги-чан?       – Все розы, – уточнила Усаги. – Радужными чуть-чуть восхищаюсь, а остальными – нет. Розы... они такие холодные и гордые, цветы сами по себе. Это... не то, не мое. Как ты сказала, Харука-чан, розы – королевы цветов, их и лучше королевам вручать.       – Почему-то многие мои друзья не любят розы, – заметила Харука. – И, делая скорые выводы, я бы воспротивилась только утверждению про королев, которым надо дарить. Хотару, о которой я тебе рассказывала, большая фанатка роз – только их и обожает. У нее куча комнатных, она о них заботится... и как человек Хотару – замечательных качеств. Совершенно не гордая, не недоступная. Наоборот: своя до мозга костей.       – Наверное, я тоже тороплюсь, – Усаги улыбнулась. – Макото-чан вот розы любит – и она очень хорошая. Так что я это голословно сужу, по ощущениям. По людям, которых я знаю, однозначно не получается. А про Мамору...       Усаги вздохнула, возвращаясь к рассказу.       – Я примерно через год и сдалась... может с накидкой в пару месяцев плюса. Меня... банально тронуло, что он столько времени меня добивался и не уходил: порой буквально таранил, ждал чего-то... и продолжал смотреть на меня влюбленными глазами. Я даже в постель рискнула с ним лечь, хотя в моих личных ощущениях это ничего не изменило. А к ханами призналась ему, что не получается у меня ничего, что я... – сглотнув, Усаги набралась решимости и сказала отчетливо, серьезно. – Что я лесбиянка.       – Он не понял, так? – предположила Харука.       Усаги негромко засмеялась, подергав головой: попыталась высвободить пригревшуюся в руке Харуки косичку. Нехитрая забава расслабляла.       – Неа, сказал мне практически то же, что я сама о себе немного думала: что это не может быть серьезным. Сказал, что хочет попытаться со мной и дальше, со знанием этого моего... – Усаги помолчала. – «Дефекта». Он сказал тогда «дефекта». Надо было в тот же миг его бросить... а я почему-то купилась на обещания.       Тряхнув косичками, Усаги дотянулась до стеклянной манэки-нэко, осторожно покручивая ее в руках.       – Он никогда не напоминал мне о признании, пытался играть роль рыцаря галантного, и как будто в самом деле верил, что у него что-то получится. Такой с широкими плечами, вроде надежный и уверенный, а внутри – словно мальчик. Расхождение... – Усаги улыбнулась уголками губ. – Только во мне ничего не менялось, и в начале сентября я сказала Мамору, что ничего не может и быть. Я плакала тогда не столько из-за того, что мы поругались и порешили разойтись, а еще из-за... легкости какой-то. Я точно прошла путь и нашла истину в его конце, как будто во мне... – Усаги эмоционально всплеснула руками. – Не знаю... все паззлы на место стали, завершая картинку. Я... поняла, что больше не буду ни от чего себя лечить, я посмотрела на это так, словно история такой и должна быть.       Усаги перевернулась, пристально глядя на Харуку. Гладкую манэки-нэко и пальцами было удобно изучать.       – А как у тебя, Харука-чан?       – Да знаешь... – Харука усмехнулась. – Усаги-чан, у меня все даже немного проще, будто... и история, как таковая, отсутствует. В двадцать я уже железно знала: я лесбиянка, и с парнями почти не общалась – не совсем понимала, каким образом себя теперь с ними вести, если не все видели во мне «своего человека». Принимать-то я принимала свою ориентацию, но... в роли чего-то должного и, по сути, неотвратимого. Я не могу это в себе изменить, не могу это от себя отсечь, следовательно, мне остается только с этим жить. Я спала с девушками, время от времени, и это тоже по-своему было необходимостью такой. Скажем так, когда в постели становилось совсем уж холодно. К себе я их, правда, не приводила.       – Это были проститутки? – опустив глаза, немного робко спросила Усаги.       – Нет, – Харука покачала головой, – это были лесбиянки, такие же, как я, ищущие случайной связи. На самом деле, когда девушка или женщина хочет дать понять тебе, что она лесбиянка, это довольно легко распознать. Кто-то показывает первой, кто-то – подходит и берет. Это подобным образом вертится. По тебе, Усаги-чан, кстати, видно не больше, чем по мне: у меня только один друг до тебя знал мою истинную ориентацию – и никому из моего поведения сильно в голову ничего не приходило и не приходит.       Харука придвинулась к Усаги, мягким движением убирая в сторону тугие тонкие косички, сбрасывая их с плеча. Водолазка прилегала к телу Усаги с плотностью второй кожи, будто облегающий верх шпионского трико.       – У меня другой пунктик, – призналась Харука, любовно глядя на Усаги. Вспыхнув, Усаги почти смутилась – ее щеки медленно зарозовели.       «Как на богиню... – смущенно подумала Усаги. – Смотрит... или хотя на полу... полубогиню».       – Я раньше никогда не пробовала влюбляться в девушек, – продолжила Харука. – Все брала тело, как мясо... и считала, что для удовлетворения основных инстинктов ориентации этого вполне достаточно. Я влюблялась в женскую красоту, в округлость и плавность линий, – голос Харуки превратился в шепот, и она провела пальцами вдоль плеча Усаги.       – А у тебя плечи островатые такие, – брякнула Усаги. Момент порушился, и она засмеялась второй, после Харуки, продолжая признание. – Всегда хотела ровные островатые плечи, а не свои покатые... с них сумки слетают – я очень переживала из-за этого.       Опустив голову, Усаги несмело посмотрела на Харуку:       – Прости, Харука-чан, я тебя прервала.       – Ничего, – утихомиривая смех, ответила Харука. – Я могу и продолжить.       Неспешно поднимая взгляд, Усаги кивнула – и уголки ее губ задрожали часто-часто, прямо как перед тем невинным поцелуем.       – Мне нравились тонкие и аккуратные черты лица, – сказала Харука, удерживаясь от прикосновения, – я влюблялась в мягкие шелковистые волосы. Но я никогда не пыталась влюбиться в девушку, как в человека. Мне кажется до сих пор: если вдруг я сделаю это, точно на преступление отважусь, то все. Я действительно превращусь в лесбиянку. Ибо... я думаю, есть существенная разница между тем, чтобы спать с девушкой, и между тем, чтобы любить девушку. Это как и вне всех ориентаций – ты связываешь свою жизнь в первую очередь с тем или с той, в кого влюбляешься, как в человека. Странно?       Усаги помотала головой, и короткие пушистые прядки на макушке стали дыбом, несколько прибилось к вискам, как золотистый пушок одуванчиков. Засмеявшись, Харука пригладила их.       – Не очень. Может, это даже и верно, Харука-чан, я просто еще не могу совершенно уверенно сказать: никогда не думала об этом так. Харука-чан, – позвала Усаги. И улыбнулась, вдруг передумав и замолчав, не став ничего говорить.       Харука кивнула, понимающе как-то, словно все-все знала.       – Я еще и сама не уверена, Усаги-чан. Когда мы начали общаться, я не думала о тебе, как о ком-то большем, чем друге. В первую очередь потому, что ты производила впечатление другое – я довольно долго не думала, что ты можешь быть лесбиянкой. И в силу этого я в первую очередь узнавала тебя, как человека: ну а как еще можно узнавать друзей? Но... ты мне действительно нравишься.       – Ты мне тоже, Харука-чан, – шепотом призналась Усаги, ерзая на кровати и придвигаясь так близко, что теснила воздух. Хихикнув, она добавила. – Определенно.       Замерев, Усаги присмотрелась: она опиралась на руки и смотреть на Харуку снизу вверх теперь было как-то особенно интересно. Усаги любовалась лицом, впервые пристально изучая его в такой близи, губами и спрятанными за ушами светлыми прядями косой челки. Губы у Харуки на первый взгляд были узкими, а потом бросалось в глаза: тонкой была лишь верхняя губа, а нижняя, наоборот, немного полноватой. Чем-то необычно и ужасно красиво.       «Особенно когда Харука-чан улыбается... – подумала Усаги. – А вот у меня губы одинаковые – никакой в них нет изюминки».       – Харука-чан... – тихо-тихо выдохнула Усаги чужое имя.       Ей показалось, что с подобной нежностью она не целовалась никогда. И ни с кем. Дело тут было не только в ласке поцелуя Харуки, в мягкой осторожности, с какой она целовалась, но и в том, как ей хотелось отвечать на все это. Скользнув рукой по затылку Харуки, Усаги улыбнулась прямо под ее губами, буквально даря это, улыбнулась в завершающийся поцелуй.       – А теперь все будет иначе, да, Харука-чан? – спросила Усаги, пряча свое лицо на груди у Харуки и тут же отмечая. – У тебя такие вкусные духи...       – Может и иначе, Усаги-чан, – ответила Харука, прижимая ее к себе теснее. Усаги чувствовала по движениям, слышала по малейшим шорохам: Харука улыбалась уголками губ. Задорно как-то, дрожащими.