Нимфы дождливого города

      «Здорово все-таки стоять под душем... просто под душем. Наносить на тело вкуснопахнущую мягкую пенку, покрывать ей руки, ноги, живот – да все, оставляя приятный запах. И кожу так едва-едва холодит... ну правильно – на баночке же написано: «Яблоко с ментолом», – Усаги принюхалась, активно вдыхая носом воздух – до отказа легких. Горячий и со стойким яблочным привкусом, – Ммм... я бы еще и голову им мыла, если бы сделали приписку: «... и шампунь». Эх... ладно, шампунь у меня тоже вкусный – этого... репейный же. Жаль, что сейчас бальзам просто со сладким ароматом – на выходе после того и другого получается неясно что. Хотя... все равно кондиционер от третьей фирмы перебивает первые два запаха. Я совсем с ума сошла – надо что-то одно брать. Так и действовать лучше будет – все же об этом твердят. И на этикетках пишут».       Вода доставала почти до шеи. Усаги болтала пальчиками в горячей ванне, играла сама с собой в человечков, получше прижимая мокрые и теплые колени к животу, ерзая по ним подбородком. Не стынущая вода проникала через каждую крохотную складочку кожи, расслабляла все тело, погружая в приятную негу. Мышцы медленно превращались в кисель... за дверью громко заорал таймер, разразившись рингтоном самой популярной песни «Трех Огней». Он быстро замолчал, и вслед за всем этим последовали непристойные ругательства Рей, связанные с нарушением тишины и спокойствия.       «Так тебе и надо... – и вовсе не злорадно, чуть обиженно даже подумала Усаги: Рей «Трех Огней» ненавидела и вслух клялась надеть на шею петлю, если еще раз их услышит. – Итак... я уже час тут сижу – пора вылазить, размякло у меня все, что только можно. Вон... – вынув из воды руку, Усаги покрутила ее в воздухе. – Пальцы сморщились, как пять... десять малюсеньких гномов».       Придерживая грудь рукой, Усаги выбралась из ванны, тщательно вытерла размокшее тело бархатным розовым полотенцем, любуясь в небольшое зеркало на свои ноги с кое-где уже облупившимся лаком. «Точно пора записываться на педикюр», – решила она, заворачиваясь в большой и пушистый зелено-розовый халат (почти как шторы в главной комнате). Усаги сняла с головы шапочку, едва удерживающую всю массу длиннющих волос, еще раз тщательно вытерла их, выжимая последние остатки воды и, спрятав ноги в уютные тапочки, шагнула на выход, вздрогнув от довольно контрастного по отношению к ванне комнатного воздуха.       Рей сидела в большой комнате за журнальным столиком из красного дерева, щепетильно вытирала кучей бумажных салфеток след от кофе и левой рукой успевала гладить Луну, находящуюся под таким кайфом, что опиуму, героину и марихуане не представлялось реальным до него дотопать.       – Почему ты не поставила в своей квартире котацу*, Усаги? – спросила Рей. Она извела четверть упаковки салфеток, но остатки кофе таки вытерла – и теперь не знала, как ей отправить мокрые куски бумаги в мусорную корзину, если Луна с ее колен убираться не собиралась. – Никак я не могу этого понять...       – Не захотела – и не поставила, Рей, – ровно ответила Усаги, присаживаясь на краешек подоконника и протягивая руки к работающему обогревателю: из-за дождей, неустанно стучащих третий день, температура неукоснительно падала – кое-чем особым мерзлякам уже приходилось пользоваться. – Мне больше импонирует греться под одеялом на диване.       – Ладно, это воля твоя, – Рей непринужденно дернула плечом, схватила податливую, аки воск, Луну под мышку, сгребла в кулак мокрые салфетки и, только выкинув их в мусорную корзину на кухне, вернулась успокоившейся и полностью оправившейся от новой волны негативных эмоций. – Но какого черта, Усаги, ты поставила на свой телефонный таймер песню этих идиотов «Трех Огней»?! Назло мне? Знаешь же, что меня от них тошнит! Каждый раз, когда их слышу, хочется вдеть голову в петлю – что за бездарности!       Потерев руки (и не со злодейским умыслом), Усаги сжала губы в тонкую линию:       – С чего бы я должна делать что-то тебе назло, Рей? Ты моя сестра, родичей не выбирают – и с этим ничего никому не дано поделать, – она изогнула брови, констатируя факты. – Но мне захотелось поставить песню «Трех Огней» – они у них бодрые и звучные, если бы я заснула в ванной, то тут же пролупилась бы. Что в этом такого? Или мой дом превращается в твой дом, как только ты соизволяешь ко мне приехать?       – Тебе пора бы научиться уступать, Усаги, – упрямо отметила Рей, – и понять, что на некоторое время можно и отходить от своих принципов: я приезжаю на три дня не чаще, чем два раза в год – и даже в этот короткий промежуток времени...       – Кому как, – буркнула Усаги себе под нос одними губами, однако Рей, увлеченная своей лекцией, не услышала, а, если и заметила, внимания заострять не стала – она же была в центре внимания.       – ...ты не способна отступить от своих привычек, которые действуют мне на нервы.       – Да тебе все на нервы действует, Рей, – равнодушно ответила Усаги. – Все, что связано с действиями, выходящими за рамки твоего собственного восприятия. И вот когда ты научишься не лезть в личное пространство других и уважать чужой выбор, я, так и быть, четыре-шесть дней в год буду улыбаться и относиться к тебе, как к самой лучшей старшей сестре в мире.       Луна под мышкой у Рей мяукнула – подала голос, и Рей, вспомнив о кошке, села на ковер поближе к столу, растягивая ее, как кусок готового меха, на колене и принимаясь выглаживать точь-в-точь, как минут пять назад. Луна от этого нехитрого действа вновь впала в блаженство, утратив интерес к обстановке, к негативу, к самоощущению настоящей хозяйки и прочим мелочам – выпала из реальности напрочь.       – Брось, Усаги, – в меру раздраженно заявила Рей, – мы обе знаем, что ты этого не сумеешь – ты же с детства за что-то меня ненавидела. Хотя я за тебя даже домашние задания выполняла, чтобы успеваемость твою подтянуть и маму не расстраивать!       – Конечно, – Усаги кивнула. – И каждый раз давала мне тетрадку, исписанную твоим почерком, со словами: «На, списывай и разбирайся, дурешка, все равно сама не решишь». Знаешь, Рей, это очень позитивно действует на детскую психику, буквально крылья за спиной растит. Ты же меня все время правила – сколько я себя помню, я все делала не так!       – Ты вообще ничего не делала, – поправила Рей. – Стоило мне не выполнить за тебя домашнее – ты приносила домой плохие оценки. Да чего там... ты же ничего не учила – постоянно писала тесты по английскому на тридцать баллов – это считай что низшая оценка. И не уставала расстраивать маму.       – Которая не уставала выставлять меня из дома, – отрезала Усаги. – Мне было куда стремиться с такой семьей, Рей, и я достигла хоть каких-то своих идеалов, а ты и по сей день продолжаешь мне доказывать, что Луна добилась больше, чем я, потому что родилась кошкой, а я – как была нулем, так им и осталась.       – Не преувеличивай уж, Усаги, – попросила Рей. Потребовала даже. – Но ты действительно посмотри на свою жизнь: ни разу не была замужем, работаешь флористом каким-то, ни стабильности, ни семейного счастья – у тебя ведь ничего этого нет. А когда оно будет? Тик-так, девочка, тебе уже двадцать шесть, и то, что ты носишь детскую прическу, не означаешь, что время для тебя не идет или замедляется.       – Я достигаю того, чего действительно хочу. Если тебе, Рей, доставляет удовольствие колупаться в гнилых зубах людей всех возрастов, то мне нравится делать букеты и поделки – и я тоже выручаю за это деньги, хоть ты и считаешь все это хобби для малолеток. Я за эти деньги ем, плачу за квартиру и ухаживаю за собой – как видишь, у меня все хорошо!       – Даже если и – на одной флористике не проживешь, Усаги. У тебя уже сколько лет не было никаких отношений?       – Прости, Рей, – язвительно ответила Усаги, готовая плеваться словами, как дракон – огнем. – В следующий раз, как только лягу с кем-нибудь в постель, тут же отзвонюсь тебе: «Алло, Рей? Да, я в постели с мужчиной и сейчас у нас с ним будет секс. Нет... я еще не знаю, хороший или плохой. Да, у него среднего размера и презервативы ребристые». А после обязательно писать эсемэску на счет того, был ли у меня оргазм.       – Не надо таких тонкостей, – скривившись, Рей покачала головой. – Я говорю о нормальных отношениях, а не о случайных связях. Тик-так, Усаги, когда ты построишь свой хороший мирок и решишь, что имеешь все, чего желаешь, тебе уже стукнет сорок – и ты вся такая, исполнившая свои мечты, никому не будешь нужна. По тебе же все видно, как по открытой книге. Тебя читать – раз плюнуть. И я не помню, когда ты последний раз нормально с кем-то встречалась...       Рей любила делать выводы, основываясь на мелочах, – их она преобразовывала в железо. Ее особенностью стало считать, что влюбленность у сестры определяется по наличию фотографий выбранного розовыми очками субъекта на стенах и на полках: такое случилось с первой любовью, когда Усаги носилась по своей комнате с его фотографиями в рамочках, как сумасшедшая. Рей и решила, что так будет всегда, а еще один раз, во время давнего визита увидев одну единственную фотографию, превратила предположение в непроходящую черту характера.       – Знаешь, Рей, ты права, – колко заметила Усаги. Сделала небольшую паузу, пока выходила в мастерскую за расческой, плюхнулась на диван, и, стремясь не отыгрываться на спутавшихся после душа волосах, продолжила: – Мне уже далеко не четырнадцать, чтобы я продолжала танцевать с фотографией трепетного возлюбленного. Ты определись, что обо мне говоришь: то намекаешь, что пора взрослеть, то приписываешь мне привычки чуть ли не из младенческих лет.       – Просто я слишком хорошо тебя знаю, Усаги, – гордо, уверенно заявила Рей.       – Ни на один грамм, – сузив глаза, подчеркнула Усаги. – Ты помнишь девочку, какой я была дома, только я шесть лет назад из него уехала. Какие ты можешь делать выводы обо мне, если видишь воочию максимум шесть дней в году? А слышишь от силы раз в месяц?! Как ты можешь твердо говорить, что во мне поменялось, а что – нет? О, Рей, не будь до такой уж степени самоуверенной.       – Люди, подобные тебе, Усаги, не меняются излишне категорично.       – Да неужели, Рей? – терзая половину волос, переброшенных через плечо, спросила Усаги, выпячивая скопившую злобу язвами, интонацией, проводящей бесплатный сеанс никому ненужного иглоукалывания. – Если кто-то из нас и не способен меняться, то это ты! А в кого я могла пойти такая? В тебя, наверное, ведь ты моя кровная сестра и корни у нас одни и те же!       «Луна, ты злостная предательница! – сурово подумала Усаги, в определенной мере искренне наслаждаясь образовавшимся молчанием. – Как ты можешь делать это каждый раз?! Менять меня на Рей? Чем она лучше? Почему ты ее больше любишь? Потому что она об тебя не спотыкается, потому что готова гладить тебя постоянно? За что? Почему всякий раз, как Рей приезжает, я остаюсь чужой в собственном доме... и раз за разом обвиняю в предательстве кошку, которая не обещала быть со мной в горе и в радости. Может, у Рей на колене уютнее – вот и все».       В природной красоте Рей отказывать не приходилось: она относилась к разряду тех женщин, которым не было катастрофической необходимости краситься каждое утро, нанося на лицо тонны косметики. Этому Усаги не завидовала: она и сама обладала похожим качеством, когда под глазами не залегали синяки.       У Рей другого было больше... классики, чего-то такого, что восхищало абсолютно всех, даже когда над огромными глазами Рей рисовала стрелки, лишние в образе. А что требовалось, если сестра хвалилась темными глазами в сочетании с фарфорово-белой кожей, демонстрировала жидкий шелк блестящих черных волос оттенка вороньих крыл, распуская их, легким взмахом руки откидывая с лица.       «Вот все говорят, – подумала Усаги, – что у Рей нос создает греческий профиль – едва ли не единственный недостаток, что нос не совсем маленький и изящный... говорят, это признак хорошей матери. Мне почему-то жутко за тех, кто у них с Кунсайтом-саном родится... чем она может измениться? Если она предъявляет такие требования ко мне, будет и к своим детям... хотя Харука-чан права: кто бы говорил, у нее самой только работа и есть! И повезло, что Кунсайт-сан вообще обратил на нее внимание!»       Рей потянулась к кружке с кофе, оставленной на столе, на автомате поднося ее к губам. Луна мирно помурлыкивала, больше даже мурчала, типа моторчика, и Рей вспомнила, что в кружке не осталось напитка, когда вымазала нижнюю губу в кофейной гуще.       – Тьфу ты, зараза какая!       – Продолжаешь отмечать день кофе**? – апатично осведомилась Усаги, принимаясь расчесывать вторую половину волос. – Уже вторая неделя октября пошла – куда дольше?       – Сколько хочу, столько и отмечаю, – огрызнулась Рей, невесело рассматривая толстый слой гущи на дне кружки. Было бы лучше кофе, а не жижу. – И вообще, Усаги, ты как будто не знаешь, что для меня пять чашек кофе в день – это нормально. Я кофеман, я не могу теперь без этого.       – Откуда мне знать, что ты не покончила со своей привычкой, ум, Рей? – деловито узнала Усаги. – Я тебя редко вижу, может быть, за полгода-год что-то в твоей жизни поменялось – а я сужу по данным, полученным бог знает когда. Нехорошо это... вот и спрашиваю.       – Свою жизнь бы устраивала, а не мне глупые вопросы задавала, – не унималась Рей. Кружка хлопнула по столешнице, проехалась чуть, прям как фигуристку вышвырнули на лед – и она тут же взяла одно из па.       – Я со своей жизнью разберусь – поверь мне, у меня все куда лучше, чем ты себе намнила. А вот о том, в чем меня упрекаешь, подумала бы, Рей! – пригвоздила, прикрикнула Усаги. – У тебя у самой-то тоже деток до сих пор нет и я молчу про то, что Кунсайт-сан тебя может в любой момент бросить: мало ли, когда ему надоест терпеть все твои выкрутасы!       – Кунсайт и меня еще учит! Он перфекционист!       – Да ну! – Усаги до предела выгнула брови. – В мире нашелся человек более противный, чем ты! И не надо наговаривать на Кунсайта-сана: он, в отличие от тебя, нормальный.       – Это твое мнение о нем, – констатировала Рей, – а я знаю, какой Кунсайт на самом деле. Кстати, свадьба пятнадцатого декабря, приглашение лежит у меня в сумке, я отдам его тебе, как только Луна сползет с моих колен.       – Тогда приготовься пускать корни, – предупредила Усаги. – Единственное, что ты знаешь не хуже меня, Рей, так это то, что Луна буквально влюблена в тебя и не слезет добровольно ни за какие пирожки на свете. Мне так обязательно прилетать? Будто бы тебе без меня не будет веселее...       – Веди себя нормально – и всем будет весело, – объяснила Рей, словно истину рассказывала младенцу. Истину в финальной инстанции.       – Не промывай мне постоянно мозги! – приказала Усаги в ответ. – У меня все хорошо, как бы ты ни старалась доказать мне, что я все в своей жизни делаю не так!       – Брось, – Рей театрально закатила глаза, выставляя напоказ всю свою деланную усталость, недоумение. – У меня будет свадьба и совсем не будет времени, чтобы что-то тебе доказывать, так что представь, Усаги, что просто приедешь на праздник, где сможешь потанцевать и вдоволь наесться.       – Не голодаю, – оскалившись, съязвила Усаги.       «Рей любит превращать мою жизнь и меня в черти знает что... – тоскливо подумала Усаги, расчесывая волосы на макушке. Закончив, она откинула всю золотистую массу на спину и подобрала ноги под себя, привычным пошикиванием пытаясь подозвать Луну: обычно кошка реагировала на это, но не сегодня, должно быть. – Даже с кофе своим... вечно притащит эту свою турку паленую, по пять-шесть раз в день варит его – запах такой стойкий, точно кто-то разбил в каждой комнате по бутылочке духов. Или одеколона. Одеколон же более стойкий? А мне вот ничуточки не нравится этот нахваленный запах свежесваренного кофе! Только Рей ведь не это плевать. Она будет учить меня уступать, а сама ведет себя, как хозяйка!»       Рей подхватила Луну на руки и примостилась на край дивана, рядом. Переменив положение, кошка устроилась на ее груди, кое-как сгруппировавшись, и продолжила ловить кайф, не думая реагировать на пошикивания. Зачем ей? Особое блаженство нечасто случается.       – Я ведь просто пытаюсь заботиться о тебе, Усаги, – заискивающе начала говорить Рей удивительно податливым и даже нежным, абсолютно несвойственным ей голосом. – В конце концов, я твоя старшая сестра. Кто еще тебя может научить уму-разуму, если и мамы уже нет?       – Мама меня учила меньше твоего, – шепотом огрызнулась Усаги. – Как раз потому, что любила и считала: если я плохо учусь, если у меня не получается все делать так, как представляется в ее идеалах, как делаешь ты, ее первая умненькая доченька, это не значит, что я плохая, что у меня не может быть жизни, что я не могу быть человеком.       – Ты просто не знаешь, как мама плакала на кухне по ночам из-за твоих оценок, – похолодевшим тоном, жестко отметила Рей. – Плакала из-за того, что переживала: вдруг у тебя не будет будущего? Что ты будешь делать так, как будешь существовать и выстраивать свою жизнь.       – Но мама и никогда меня не правила, как корректор или чистоплюй какой-нибудь. Мама просто меня поддерживала, хоть несколько раз и выставляла за дверь из-за низких баллов... – Усаги опустила голову, тихонько посмеявшись. – И это она делала с импульсивности своей, а потом быстро впускала и один раз – я помню – даже извинилась за то, что так поступила, потому что мои оценки не говорят ничего обо мне, как о человеке.       Луна мурлыкнула, доверчиво и мягко, как котенок, цапнув лапкой ткань махрового халата Рей в области груди. Улыбнувшись, Рей почесала кошку за ухом, от чего Луна впала в еще большее блаженство, чем секунду назад. У нее от поглаживаний Рей всегда наступал особенный кошачий дурман, точно она нанюхивалась валерьянки.       «Оставь Луну в покое! – мысленно завопила Усаги на сестру, хмурясь. – Сгони ее, верни ее мне! Не трогай мою кошку, не лезь в мою жизнь, не надо мне ничего объяснять!..»       – Ох... – Рей приложила ладонь ко лбу. Еще немного – стала бы похожа на дешевенькую актриску без образования, которую на сцену вывели длинные ноги, большая грудь и невероятная покорность нужным людям. – Как же я могу что-то тебе объяснить, если ты совсем не хочешь понимать элементарной истины: я всего лишь хочу, чтобы у тебя было все хорошо, и напоминаю тебе, о чем ты забываешь.       – У меня свое «хорошо», Рей! – свирепо заявила Усаги, соскакивая с дивана с прыткостью лани, готовой бежать. – И не надо мне навязывать то, что кажется правильным тебе. Если хочешь помочь – помоги молча, когда мне это будет нужно. Без возмущений, без причитаний – просто и по факту. А ты лишь пустословить и способна!       Широкими шагами покинув комнату, Усаги, не оборачиваясь, заявила:       – Оставь меня в тихом одиночестве и покое. Я посижу на кухне, мне надо выпить какао.       – Свари тогда и мне еще кофе! – крикнула Рей ей в спину, не переставая выглаживать Луну. – Там ничего сложного нет: всыпать, залить и довести до кипения.       – В этой чертовой сгоревшей турке? – чеканя слова, уточнила Усаги, продолжая стоять спиной. – Да я ее быстрее на помойку выброшу! И вообще... вари себе свой дурацкий кофе сама – ты прекрасно знаешь, что я не пью кофе, не умею его варить и в том числе не переношу его запаха!       – Поэтому я и привожу с собой старую турку, – язвительно заметила Рей. Луна подумала обратить внимание на крики, однако после того, как ее почесали за ушком снова, решила, что пусть хоть заорутся – для нее это не будет иметь никакого значения. – От тебя же всего можно ожидать, ты же с катушек съезжаешь от счастья, как только меня видишь!       – Тем более не жалко!