Нимфы дождливого города

      Усаги чуть не влетела носом в мокрую от бегущих вниз капель-путешественниц витрину попавшейся на пути кофейни. Замерев, сощурила глаза, попытавшись было приложить к холодному стеклу ладошку – тут же плюнула на эту затею и отдернула руку. Руку хотелось высушить, а не намочить больше.       – Ох, Харука-чан... – вздохнув, Усаги покачала головой. – Здесь тоже все забито – ни одного свободного кусочка. Людей – толпа.       – Это уже пятое заведение, – проворчала Харука. – Погуляем под этим ливнем еще десять минут – и я готова буду сидеть у кого-нибудь на плечах – перебьется тот несчастный, что попадет под уставшую руку.       Несмотря на отвратительные погодные условия над головой да и в общем-то со всех сторон, Усаги умудрилась хихикнуть, прижав мокрую ладонь к губам и тут же ее отдернув. Отвернулась, деловито поплевала в сторону и отправилась дальше по улице: люди толпились и под козырьками, за прозрачными дверями магазинов не разглядеть было касс, товарных полок – только сжавшихся в кучу мокрых клиентов.       – Давай пройдем немного вперед, – попросила Усаги, крайне крепко вцепившись в руку. Сжала пальцами так, словно пыталась раздавить – Харука скептически скривилась, но, тем не менее, пошла в указанном направлении.       Усаги не сдавалась самым серьезным образом, сопротивляясь и разразившейся буре, и обстоятельствам: упорно шла, шлепая большими оранжевыми сапогами по лужам, судорожно цеплялась руками в капюшон своего дождевика и тихо так, но с ощутимой долей остервенения ругалась на дичайший ветер, сбивающий ее с ног.       – А ты говорила, – заявила Харука, в широкий шаг догнав закопошившуюся Усаги, – что в тебе целых пятьдесят девять килограмм – это мало. Если тебя вдруг ветер захочет унести, как я буду тебя ловить, а, Усаги-чан?       – Не знаю, – крикнула Усаги сквозь стену дождя. – И да, Харука-чан, во мне уже целых пятьдесят девять килограмм и восемьсот пятьдесят грамм! Это какая-то катастрофа!       – Я думаю, если тебя действительно надумает унести, ты изменишь свое мнение! – ответила Харука, и Усаги, обойдя огромную лужу, ухватилась за ее руку, сгорбившись от очередного раската. Молнии в небе сверкали почище любых прожекторов и по яркости друг с дружкой явно соперничали – одна другой больше и круче.       Усаги промолчала, сжимая губы в тонкую линию и продвигаясь на несколько шагов вперед. Она всячески пыталась встать с Харукой на один уровень, но ее в самом деле сносило подальше, и каждое движение давалось в разы сложнее предыдущего. Чертов ветер, сравнимый с ураганным, прибивал дождевик к коленям, и можно было лишь помолчать о том, как эти порывы под проливным дождем пробивали.       – Твою мать... – ругнулась Харука. – Ну мне только лужиц в кроссовках не хватало.       Рванувшись вперед и выбравшись на желанную прямую, Усаги потянула Харуку в сторону, под пустой бело-голубой козырек, терзаемый крупной дрожью.       – Мы пришли, Харука-чан, – объявила Усаги, ежась и топчась под несчастным козырьком. Вода, стекающая с ее дождевика, создавала свой отдельный дождь и прилагающуюся к нему небольшую лужу. – Обычно это кафе пустует, я слышала, его из-за малой прибыли закрывать собираются.       – Ну... – протянула Харука, заглядывая через стекло в набитое битком здание. – Они явно поторопились с такими выводами. Или же их выручка за сегодняшний день переплюнет месяц, два... я просто не буду говорить за большее. Там в самом углу свободный столик, Усаги-чан... мягкий диван, обитый коричневой кожей, и пустующий столик...       – Тогда пошли быстрее, Харука-чан, – предложила Усаги, косясь на парочку в лицах хохочущих парня и девушки, перебегающую дорогу. – Иначе наш столик займут другие клиенты – а дальше я не пойду сама. Ей-богу, стану тут и буду стоять! – завершила она, вытряхивая под козырьком свой дождевик и запихивая его обратно в упаковку.       Пока Харука по-быстрому разворачивала свой плащ, Усаги не просто топталась на месте: с гордым видом она прикрывала своим телом вход в кафе, как бы вступая в противостояние с вымокшей не меньше их парочкой и даже на расстоянии заявляя, что тут все принадлежит им.       – Давай, Усаги-чан, – подсказала Харука, пока Усаги, задумавшись, продолжала буравить конкурентоспособных людей взглядом. – Иначе они тебя сметут. А столик остался один.       Моментально «проснувшись», Усаги рванулась в кафе первой, на ходу успев перехватить пальцы Харуки и потянуть ее за собой. Уже внутри, ориентируясь со скоростью шпиона, получившего задание, Усаги прошмыгнула мимо всех столиков, пару раз извинилась, чуть не врезалась в представительного седовласого мужчину и достигла цели, плюхнувшись на коричневый диванчик как раз тогда, когда парочка вломилась в кафе вслед за ними.       С торжествующей улыбкой Усаги показала девушке с рыженькими кудряшками до плеч язык. От кудряшек, правда, по вине дождя осталось одно название, но девушку такой косяк однозначно не смущал. При волосах, повисших сосульками, уже мало что могло вызывать эмоции подобного рода.       Усаги покосилась на свои спутавшиеся и вымокшие хвостики, потрогала размякшие оданго: «А ведь обладательницы одной беды должны помогать друг другу, вроде как. Хотя я чиста, как ангел: со мной Харука-чан, у нее волосы – не лучше моего, пусть и раз в шесть короче».       В это же время какая-то женщина, говоря по мобильному телефону, расплатилась за свой заказ и освободила один из столиков в центре зала, с черным зонтиком на руке прошествовав к выходу. Рыженькая (как скоро прозвала ее Усаги) долго не думала и заняла опустевшее место вместе со своим спутником – щуплым пареньком, а затем повернулась и принципиально ей – Усаги знала – показала кончик языка в ответ.       Харука захохотала:       – Свято место пусто не бывает. Так ведь говорится, Усаги-чан?       – Да, пожалуй, – куда более пассивно, с острым привкусом упавшего до нуля энтузиазма ответила Усаги, подтягивая к себе меню, выданное официанткой-брюнеткой с фигурой «ярко выраженная гитара», некоторым количеством лишнего веса и рокерской стрижкой. – Точно не бывает...       – Эй, Усаги-чан, – постаравшись улыбнуться до упора обнадеживающе, Харука вроде бы и робко так, максимально осторожно накрыла своей ладонью холодную руку Усаги. Оценила «гороховый» маникюр: розовые точечки поверх белого лака. Смотрелось, – на холоде и под проливным дождем ты была как-то поживее и позитива в тебе наблюдалось побольше. Пошли, что ли, еще помокнем?       Усаги помотала головой, без особого интереса пролистывая книжку в затертой кожаной обложке.       – Нельзя, Харука-чан. Ты сама сказала: у тебя в кроссовках уже похлюпывает.       – Ну, от того, что я тут посижу, лучше не станет, так что... – Харука аккуратно погладила пальцами руку Усаги, и это кое-как подействовало: отвлекшись от меню, Усаги перевела взгляд к своей собственной руке, и даже чуть-чуть прикрыла глаза – будто готова была сейчас же стать похожей на довольную кошку, но чего-то боялась. – Попытка не засчитана.       – Что будете заказывать? – ровно, без лишней ворчливости или напускной кокетливости, спросила официантка, изучая чистый лист в блокноте и покручивая ярко-зеленую шариковую ручку.       – Мне... – Усаги замялась, быстро пролистала меню и, явно ничего не поняв, спросила прямо. – У вас есть безалкогольное пиво?       – Безалкогольного нет. Все варианты в меню.       – Подожди, Усаги-чан, – остановила Харука, разворачивая к себе меню и показывая на одну из банок. – Можешь взять вот это. Процента и самой по себе крепости в нем, как в безалкогольном, если не меньше, но почему-то оно четко считается пивом нормальным.       – Тогда мне именно это, – попросила Усаги, закрывая меню и отодвигая от себя папку в светло-бежевом переплете.       – А мне бутылочку «Kirin Ichiban»*.       С пуленепробиваемым выражением лица записав заказ, официантка развернулась на низком широком каблуке и удалилась к другим клиентам. В частности – к рыженькой девушке и ее худенькому спутнику.       – Не злись, пожалуйста, Харука-чан, – тихо-тихо сказала Усаги, поглядывая из-под опущенных ресниц. Стреляла глазами, как любила это делать. То с кокетством, с весельем, с любопытством, теперь – с подавленностью и грустью. – Это... я от Рей сбежала. Бросила все: телефон, даже ключи... ушла гулять под дождь. И... совсем вот не думала, что тебя встречу. Ты же из-за меня много проблем огребла, верно? – не ожидая отрицательного ответа, не воспринимая его больше, с полувопросительной интонацией все же утвердила Усаги. – Возиться еще со мной... я же как живая кукла была. Очень плохо?       – Да ну, Усаги-чан, – хмыкнув, Харука махнула рукой, – не стоит это дело так преувеличивать. Не сильнее, чем без тебя – все равно настроение у меня было паршивей некуда, а ты так... взбодрила, – переведя взгляд на заливаемое дождем окно, Харука мотнула головой и продолжила: – Будем считать, что мы обе друг для друга сегодня послужили горячим зарядом адреналина.       – Как энергетики? – с едва заметной, пробуждающейся, как долгожданная весна, улыбкой спросила Усаги. Все по-прежнему: глядя из-под опу... полуопущенных ресниц. – А ты что делала под таким дождем, ум, Харука-чан?       – Знаешь... – Харука усмехнулась, поманила Усаги к себе рукой и, наклонившись к ней вместе с ней, негромко рассказала: – В моей жизни был один человек... по имени Мичиру. Так вот: я тебя никогда бы с ней не познакомила по той же причине, по какой ты отказалась знакомить меня со своей сестрой.       Они вернулись на свои места, даже чуть разваливаясь на коричневых диванчиках, и Харука поспешила уточнить, припечатать в каком-то смысле Усаги надеждой:       – Если хочешь, мы можем больше никогда не говорить о твоей сестре.       – Никогда прям вряд ли получится... – не пряча на лице явных сомнений, призналась Усаги. Она наматывала на палец мокрую темную прядку и смотрела только под стол. Будто там имелось что-то крайне интересное. Или в ее собственных коленках, обтянутых узкими брючками. – У Рей свадьба пятнадцатого декабря. И мне надо там быть. Но... думаю, это единственное, что меня на грядущее будущее с ней связывает конкретными узами. А еще, Харука-чан, взаимно: мы можем никогда не говорить о... той Мичиру.       Харука опять усмехнулась:       – А чего о ней говорить, если она уже ушла из моей жизни – как шарик лопнул. И во многом слава Богу. Ворошить прошлое – не мой конек.

***

      Усаги, заметно пообсохнувшая и повеселевшая, болтала под столом ногами в белых носочках, выуженных из резиновых сапог во всем комплекте. Обнимая рукой холодную банку с пивом, она получала истинное наслаждение, стирая маленькие капельки конденсата и после этого действия чего-то выискивая на своей руке.       – Я только благодаря таким пробелам в жизни и попробовала пиво, – поделилась она коротким экскурсом в минувшее. – Иначе бы была абсолютной трезвенницей... ей-богу, Харука-чан, я не вру: если не считать саке и единственный вид вина, я ничего не пробовала из алкоголя. О... я даже шампанское не пила! А в такие дни я все могу... можно будет как-нибудь воспользоваться шансом и отведать пшикалку. Чтобы... совсем уж не быть того в двадцать шесть лет-то.       Харука глотнула пива из стакана и посмотрела на коричневую бутылку, на дне которой пенистого осталось всего ничего – и на глоток не хватило бы, просто совсем пустую бутылку оставлять на столе – ни то ни се.       – Не обязательно ждать следующего такого депрессняка, Усаги-чан, – уверенно заявила Харука. – А то еще так бывает... нарвешься на плохую компанию – мало ли. Если захочется чего-то попробовать – приходи ко мне. Поверь, со мной пить не страшно: я сама до чертиков не нализываюсь, другим не даю и, если все же переборщу, веду себя не буйно да и в Казанову не превращаюсь – идеально.       Усаги хихикнула в кулак.       – Я подумаю над этим, Харука-чан. А ты... ты думаешь, ну... о них?..       – О нимфах? – переспросила Харука.       – Угу... – Усаги кивнула, но задумчиво так, сосредоточенно. – Я сейчас понимаю такую странную вещь: я как бы помню, что мы их видели – двух красивых девушек, танцующих на бортике фонтана. Но... я не могу их описать. Хотя мне чудилось, что мы смотрим на них целую вечность.       – Да нет, – Харука мотнула головой. – От силы мгновение – и тут же буквально в фонтан шарахнула молния, а девушки стерлись, как качественное видение. Я бы, признаться честно, с радостью сказала, Усаги-чан, что все твои видения и привидения ко мне не имеют никакого отношения, если бы у меня за спиной не было крайне подозрительной истории с девушкой-пианисткой, которую сложно объяснить без примеси воображения.       – С Серенити?       Харука согласилась.       – Конечно! – на радостях Усаги сделала большой глоток пива и еле проглотила: пришлось разделить на две порции, часть отправив за надувшиеся щеки. – Я уверена: одна из них была Серенити... нимфы дождя, ведь считается, что их семь: ровно на дням недели. И каждая может навлекать дождь всего один день из семи.       – А разве суббота – день Серенити?       – Хм... – Усаги поморщилась, морщиня лоб и постукивая пальцем по подбородку. – Нет. День Серенити – понедельник, это однозначно. Да... я не сомневаюсь: одной из нимф была Серенити. Описание ее внешности довольно четкое: серебристые волосы и серо-голубые глаза. Глаз я, правда, не помню, но... скажи, Харука-чан, ведь волосы были серебристыми?       – Если только серебристо-фиолетовыми какими-то, – сощурившись, уточнила Харука. – А кто вторая тогда? У нее... были синие кудри. Пышные кудри до лопаток и... платье однозначно с оголенной спиной: волосы падали на обнаженные лопатки, я запомнила.       – А это тогда – Аматерасу, «небесная дочь», – решила Усаги. – Только...       Харука кивнула, руша красиво складывающиеся паззлы загадочного появления двух девушек, танцующих чуть ли не нагишом под холодным октябрьским дождем.       – День Аматерасу – среда.       – Но ведь мы не видели, что они управляли дождем, – вступая в дискуссию, попробовала отстоять свое мнение Усаги. – А в легенде никогда не говорилось, что другие нимфы не имеют права танцевать в не свои дни – только то, что они управляют небесной влагой на территории всего города одни сутки из семи. Больше ничего. А, ну... – поправилась Усаги. – И еще то, что каждая нимфа имеет свой дом в Токио, как у Серенити – рукотворный остров Цукисима. Если над этой областью идут дожди в неправильный день, значит, нимфа-хранительница ее расстроена чем-то.       – Ты правда в это веришь? – спросила Харука.       – Да, очень, – без сомнений, без доли самых слабых колебаний ответила Усаги, рассматривая банку пива. – Душой, сердцем – чем там больше можно верить... эти нимфы дождя – олицетворение чуда какого-то, понимаешь, Харука-чан? Даже мы с тобой сейчас сидим в набитом кафе начала двадцать первого века и ведем разговоры, смахивающие на беседу двух фанатов фэнтези-манги. Или там... двух ведьм, средневековых волшебников. Разве это – не отголоски какого-то чуда, разрыва принципов, привычной картины мира? Мне нравится верить в это, и мне кажется, что твоя девушка-пианистка – именно Серенити. Трогательная нимфа, помогающая пусть и крохотным, несерьезным мечтам исполняться...       – Разве только что... хм, трогательная... – растягивая слова, как мед, произнесла Харука и в тот же миг почти сурово мотнула головой. – Да ну все это! Я не уверена только, что нимфы дождя помогают исполняться мечтам, но... ты в доску права, Усаги-чан: и порой, и для некоторых всегда в это здорово как-то, приятно верить.

***

      От пива уже давно ничего не осталось даже у Усаги, хоть и пила она его крайне медленно, чаще крохотными глоточками, чем серьезными, внушительными, опустошающими любой сосуд, как нечего делать. Не удержавшись, Усаги все же заказала себе стакан апельсинового сока – и теперь раз на раз кривилась, не зная, как его допить: мало того, что сок не лез в желудок, он оказался еще и излишне кислым. Вроде и не придерешься, и не так приятно.       – Уаа... – выдала Усаги, сделав очередной глоток. Она абсолютно точно изображала из себя дракона, собирающегося изрыгать пламя, правда, самого огня пока не получалось.       «Как говорится, – хмыкнув, мысленно отметила Харука, не спеша подобные ассоциации озвучивать (особенно с чешуйчатым животным), – факир был пьян – и фокус не удался».       – С семьей у меня интересная история, – поделилась Усаги, продолжая ненароком поднятую тему. – Мои родители жили в Осаке, а вот бабушка по маминой линии – в Токио. В Осаке мои мама и папа обитали в небольшом коттедже, который папе остался от его родителей, ну и в Токио моя бабушка – в Дзюбан примерно в таком же. И вот если с Рей у меня были вечные препирательства, маму я просто расстраивала, а папа был довольно сильно занят своей журналистикой, бабушка меня обожала, как и я ее: на каникулы я все время старалась напроситься к ней в гости. Бабушка все время меня хвалила и говорила, что у такой солнечной и замечательной личности, как я, все обязательно будет хорошо, если я только буду следовать своей мечте.       – Мне так папа часто говорил, – призналась Харука. – «Харука, если ты не будешь отступать от своего и всегда четко идти к поставленной цели, если не будешь ломаться, прогибаться и позволять другим тобою управлять, если будешь осмотрительной и правильно создашь круг близких тебе к телу людей, ты сможешь всего добиться», – она улыбнулась. – Мой папа любил слово «если».       – А... – протянула Усаги.       Харука, быть может, поняла ее не совсем правильно, но поспешила ответить на поставленный в собственном уме вопрос:       – Своей смертью, Усаги-чан. Мама молодой совсем – всего в сорок пять лет, семь лет назад. Но у нее с рождения – с сердцем проблемы, ей и рожать-то запрещали, так что... не обещали долгожительства. Отец у меня был старше мамы на десять лет, три года назад умер.       – У меня от рака, – посмотрев в стакан со светло-оранжевым соком, сказала Усаги. – И мама, и папа. Мама – от рака груди, у папы... опухоль головного мозга была. Это у нас немного... семейное как будто получается: и мой дедушка по папиной линии от рака умер. Склонность какая-то... ну, с наследством спорить не стали: бабушка оставила мне дом в Токио, Рей забрала себе коттедж в Осаке. Дом я продала, купила квартиру – ее ты видела.       – Ваш счет, – огласила, как судья на трибунале, официантка, положив маленькую черную книжицу и удалившись по своим делам. Первой в книжицу вцепилась Усаги, хотя в следующую же секунду доступный край прижала пальцами Харука – они посмотрели друг на друга едва ли не так же, как глядят заклятые противники.       – Отдай, Харука-чан, – понизив голос, попросила Усаги. – Моего тут больше – пиво и сок, так что я заплачу и не будем подсчитывать каждую йену.       Харука покачала головой:       – И вовсе не убедительно, Усаги-чан: мое «Kirin Ichiban» по стоимости считай твой сок да алкогольное (безалкогольное) пиво, так что я заплачу за нас обеих.       – Не дам, – сурово припечатала Усаги, сдвигая брови к переносице. Хмурилась она так, как будто в черной книжице лежал ее приговор на виселицу, который она могла отобрать и порвать, тем самым аннулировав.       – Взаимно, – исчерпывающе ответила Харука, дернув плечом. – Ты не торопись, Усаги-чан, не смотри, что дождь сделал перерыв – мы тут посидим, поспорим, пока кафе не закроется. А там опять польет, как из ведра... ладно, будем разбегаться в верных дождевиках и с застывшей на устах нецензурной лексикой. Не торопись.       «Сработало!» – почти торжествующе, почти ликуя подумала Харука, стоило только пальцам Усаги чуть-чуть расслабиться: она забрала книжицу себе, проверила счет по вложенному чеку и, достав из кармана как-то и когда-то отсчитанные деньги, вложила их внутрь, накрыв счет ладонью и расслабившись только после того, как невеселая официантка с рокерской стрижкой деньги забрала.       Всю оставшуюся дорогу Усаги не давала ей покоя, провожая до самого дома и упорно пытаясь всучить «потраченные не на то» деньги обратно. Харука, правда, отказывалась с тем же непробивным упорством, с каким и отстояла свою точку зрения еще и в кафе, так что Усаги была вынуждена терпеть на этот счет сокрушительное поражение.