Нимфы дождливого города

      – И вот я ее глажу... – сказала Усаги, прижимая трубку к уху (она сама признавалась, что часто так вела их беседы) да выглаживая черную шерсть. – А на душе все равно такой осадочек. Тоненький, но мутный, как пленка на стекле. Ну вот как же так, Харука-чан? Я всегда думала – это люди предают, а кошки – они ведь верными должны быть. Разве не так? Да и у Луны моей куча собачьих повадок... но ничто не мешает ей каждый раз менять меня на Рей, а затем – обратно. На кого же ей меня разменивать, если в квартире только я остаюсь?       – Да что б тебе такого сказать, Усаги-чан? – спросила Харука, с явным риторическим оттенком. Прикрыла динамики телефона ладонью и тихо высморкалась в бумажный платок. Постаралась, по крайней мере, потише. – Ты же сама себе отвечаешь: твоя Луна – кошка, и она не клялась тебе в верности. Даже про ветреных женщин говорят «кошки», про тех, которые никого не бросают, просто гуляют от одних к другим... как думаешь, почему?       – Эх... – Усаги вздохнула. – Знаю я: потому что до нас сказали: «Всякой твари по паре, и только кошка гуляет сама по себе». Ни к чему не стремится, не ищет домашнего уюта, всегда находится там, где ей лучше на данный момент... но что такого лучшего есть на коленях у Рей?! Ум?!       – М-да, Усаги-чан... – Харука хмыкнула. – Не очень-то у нас получается не говорить о твоей сестре.       – Ладно, Харука-чан, – Усаги айкнула, посмеялась. – Все равно после того, как Рей уезжает, я возвращаюсь в свое нормальное состояние и это... перестает быть таким принципиальным. Пока Рей вдали, у меня особых комплексов на этот счет нет: не то, чтобы она была там меня лучше всегда или чтобы я ей завидовала... уум... не это. Рей просто любит во все вмешиваться – а я подобного не терплю. Не будь этих вечных препирательств... мы бы были подругами.       – Это хорошо, – похвалила Харука. Усаги согласилась, угукнув, почти как сова. – В том плане, что, поверь мне, Усаги-чан, жить в постоянном напряге из-за нелюбви к какому-то определенному человеку – это какой-то сущий Ад. Лично для тебя, а не для того, кто тобою в этой ужасной мере нелюбим.       – Да не... я отходчивая. Долго мариновать, томить в себе негатив какой элементарно не могу, – Усаги засмеялась. – Харука-чан... можно я все-таки скажу?.. У тебя сегодня голос странный... не такой, как обычно... хриплый какой-то. Что-то случилось?       – С чего бы ты... – попыталась ответить Харука, однако не успела: кашель, тщательно удерживаемый внутри, прорвался, как нечего делать, и вынудил сдать себя с потрохами: надрывные «кхе-кхе» просто так не возникают и не исчезают в пустоту.       «Черт дери... – стараясь умерить кашель, подумала Харука, отодвигая трубку подальше, на расстояние вытянутой руки. – И почему только я такая хорошая, что не курю? Теперь же Усаги-чан не соврешь... и сослаться не на что. Вот от чего можно кашлять? Чтобы не опасно для жизни прямо сейчас... либо от простуды, либо от курения. Крепкий иммунитет... а вроде с противовирусными не дешевила. Хотя... чего смеяться? После того, как я воду из кроссовок чуть ли не выливала в раковину... нахваталась по пути домой еще больше, чем во время дождя: во ирония!».       – Харука-чан, – проныла Усаги в трубку, – ты кашляешь. Я слышу... я все прекрасно слышу!       – Я? – переспросила Харука, возвращая телефон на место – к уху, то есть. – Усаги-чан, поставь себя на мое место и подскажи, как мне быть: если я скажу тебе сейчас правду – ты расстроишься, а если начну изображать из себя дуру – ты тоже расстроишься и не поверишь мне ни на грамм, так как у тебя есть парочка доказательств, на которые ты будешь давить. И что мне делать?       – Правду! – потребовала Усаги. – Правду, Харука-чан! Ты ведь мне с самого начала обещала рапортовать о своем здоровье – в рапортах неправды не докладывают, это нечестно, несправедливо, плохо и... – она запнулась, прекратив возмущения вперемешку с нытьем. – И... и вообще. Меня интересует правда! Ты заболела, Харука-чан?       – Ну... – задумчиво протянула Харука, вытерев нос бумажным платком еще раз. – Есть немножко: без температуры, слава Богу, но так... насморка чуть-чуть, немного боли в горле, а голову мою не возьмешь никаким тараном, поскольку я знаю шикарные обезболивающие.       – Харука-чан... – голос Усаги превратился в сплошное поскуливание, прямо как у побитого щенка. – Это все из-за меня и моих выкидонов... Харука-чан... вот если бы не я, ты бы погуляла в два раза меньше, не замерзла бы так и не простыла бы тоже... и не намочила бы лишний раз кроссовки из-за того, что я все спорила с тобой на обратной дороге... Харука-чан...       – Эй! – позвала Харука, прижав телефон к уху посильнее. – Эй, Усаги-чан! Ты чего там, плакать вздумала? Усаги-чан!.. Ты... ты мне это дело брось немедленно! Без тебя бы я под самим дождем гуляла на два часа больше – мне бы это кафе на что сдалось? Я ж одна – самосохранение можно отключить, как существующее. Так что прекрати себя корить!       В трубке послышалось повизгивание какое-то... неразборчивое что-то.       – И не плачь. Усаги-чан!       – Не плачу я, Харука-чан, – наконец, выдала Усаги, тихо-тихо. – Я... я только собиралась, ибо как тут не плакать, если ты заболела при... при таких обстоятельствах?! Глупых... вот... вот...       – Это просто совпадение, Усаги-чан, – заверила Харука. – Нет, серьезно, тебе даже Артемис это в трубку промяукает: он знает, сколько я отсутствую, когда у меня становится паршиво на душе – могу по пять часов гулять, а он тут бывало и с голоду подыхает, если в миске все уже сожрал... он же любит это дело: пожевать. И встречает меня у двери. Дать телефон Артемису? Он, конечно, спит, но мы его растолкаем – это недолгий процесс.       – Не надо, Харука-чан, – попросила Усаги. – Я верю, только все равно тебя не оставлю со всем этим просто так.       – Слушай, Усаги-чан, не надо ко мне сейчас бежать, хорошо? – упредила Харука, нахмурившись: а мало ли, Усаги могла. Она на многое была готова – и не то, чтобы это являлось ее отрицательной чертой. – Нахватаешься еще от меня заразы, потом что мы получим? Я буду себя винить, что болеешь ты. Оно нужно?       – Я... – Усаги помолчала, решая что-то. – Я потом тебя навещу, Харука-чан, а так... я знаю, что могу сделать кое-что куда более полезное, чем болеть вместе с тобой. Давай мы с тобой завтра встретимся, я отведу тебя к одному человеку, который сможет сделать твое выздоровление наискорейшим.       – Да не нуждаюсь я во врачах, Усаги-чан, – заявила Харука. – Все они выписывают примерно одинаковые лекарства, я их наизусть знаю и все в моей аптечке давно лежит. Дня через четыре уже буду на ногах – и нет никаких проблем с этим. Ну... перележу чуток – и будет с меня.       – А это не просто врач, – с хитринкой некой в голосе заверила Усаги.

***

      – Ами-сан – младшая сестра моего папы, тетя мне, то есть, – объясняла Усаги, пока вела Харуку по полупустому коридору. Лампы потихоньку отключали – а чего, когда поликлиника закрывалась и по домам расходились последние врачи. – Ей тридцать пять лет, она работает тут... и скоро перейдет на новое место работы: ей предлагают пересесть в частную клинику. Она замужем, у нее есть прекрасная дочурка – ей пять лет.       Харука проверила маску на лице, отвернулась в сторону и кашлянула: несмотря на защиту, категорически не хотелось заражать бойкую и позитивную Усаги, идущую впереди и все рассказывающую, рассказывающую... таким образом Усаги упорно отвлекала внимание от недомогания.       – Харука-чан, – позвала Усаги, повернувшись и замедлив ход, – у тебя голова не болит?       – Пока нет, Усаги-чан: я же тебе сказала, я выпила таблетки сегодня, поскольку не могу выносить только головной боли. Пусть меня хоть режут по живому – ей-богу, – Харука скривилась, чего не было заметно из-за маски, – лишь бы не болела голова, это... меня убивает лучше любого яда. Не переношу. А так я уверена – у меня обыкновенная простуда, и не стоит беспокоить твою тетю.       – А Ами-сан не беспокоится, – уверенно заявила Усаги, сворачивая налево. Она покрепче сжала пальцы Харуки в своей ладони, словно потерять испугалась. – Ну... она просто хорошая, она всегда готова помочь, если даже мне... и я знаю, что Ами-сан сделает это от чистого сердца. Она по-своему особенная. Да и, – прищурившись и посмотрев на Харуку, Усаги улыбнулась, – если у тебя, Харука-чан, действительно простуда, то Ами-сан констатирует это за пять минут и еще за две скажет, что тебе делать, чтобы выздороветь максимально быстро.       – Усаги-чан, – позвала Харука в спину. Усаги тут же замерла, как по указке, сократила между ними расстояние до минимума, чем обострила желание задать вопрос, – а ты не боишься заразиться? От меня?       Усаги помотала головой с таким видом, как будто это представлялось очевидным или слишком простым, чтобы спрашивать:       – Нет, конечно, Харука-чан. Ты же в маске – ты уже заботишься о моем здоровье. Да и... я сегодня выпила чуть больше противовирусных – раз, и... – Усаги посмотрела на Харуку снизу вверх. – У меня есть один принцип: ты не заразишься, пока сам этого не захочешь. Я тебе клянусь, Харука-чан, в детстве, когда мне было лень ходить в школу, я, оставаясь одна в комнате, жмурила глаза, сжимала руки в кулаки и преданно-преданно думала о болезни – и что? Уже через два дня слегала! – Усаги негромко засмеялась. – А как я виртуозно кашляла... все готова была сделать порой, лишь бы устроить себе передышку. Мы пришли, кстати.       Затормозив у двери, Усаги поглубже вдохнула и постучалась, на что мягкий и спокойный голос тут же ответил, что они могут войти.       – Ами-сан, здравствуй.       – А, Усаги-чан, – женщина, сидящая за столом, отвлеклась от бумаг, которые заполняла, и встала, чтобы лично пожать руку племяннице, – очень рада встрече.       Слова ее прозвучали до дикости какой-то неподдельно, искренне, вкупе со сдержанной, но в самом деле радостной, не наигранной улыбкой.       При рассмотрении Ами в первую очередь в глаза бросался маленький носик: почти крохотный какой-то, заостренный, и на фоне огромных влажных синих глаз за тонкими стеклами очков да узких розовых губ совсем непримечательный. Примерно так же изображали носы в любом из аниме, каким он был у Ами. Абсолютно хрупкая, тоньше Усаги, Ами, тем не менее, была немного выше ее не только за счет аккуратного каблука удобных ботинок, и на мертвецки уложенные иссиня-черные волосы до плеч не обращала никакого внимания: не трогала, не поправляла, точно волос и не существовало на ее голове.       – Эм... – помявшись, Усаги выразительно так, «с чувством» набралась смелости и заявила: – Харука-сан, это Мизуно Ами-сан – моя тетя. Ами-сан, это Тено Харука-сан – мой близкий друг, и ей нужна твоя помощь. Ами переключилась на Харуку, из-за каблука смотря практически ей в глаза.       – Что ж, Харука-сан, проходите, посмотрим, чем я смогу Вам помочь.

***

      – Аце... – старательно попробовала выговорить Харука. Споткнулась. Плюнула. Перешла на следующую строчку. – Ваз... мено... ваз-шмаз, что за!.. – она помахала в воздухе листиком, на котором ровным рядом были записаны названия лекарств. – Усаги-чан, я про такие препараты в жизни не слышала, и это учитывая тот факт, что с простудой я по врачам бегать не приучена, только по аптекам после интернет-забегов.       – Да-да, – с видом самой умной повторила Усаги, – ибо они всегда выписывают одно и то же. Брось, Харука-чан, я сама часто с этим сталкиваюсь, поэтому по возможности люблю обращаться за помощью к Ами-сан. Она всегда стремится выписать максимально полезные препараты, ведь они же различаются между собой чем-то, кроме цены, – закатив глаза, Усаги покривлялась, хоть и быстро оставила это занятие. – Там... мне не очень известно, но и в зависимости от инфекции – что-то помогает лучше в одном случае, что-то – в ему противоположном.       – Но тут точно нет ни одного антибиотика, – одними глазами попытавшись разобраться в написанном, утвердила Харука.       – А ты часто их пьешь? – тут же поинтересовалась Усаги. – Ами-сан уверена: антибиотики не стоит пить при любом случае – там только если грипп или... какие еще бывают серьезные заболевания по типу простуды? – буквально свернув шею и посмотрев на Харуку, она подождала, похоже, ответа и секунд через пять решила озвучить его сама. – Вот и я не соображаю особо, но в таком вот... а так надо только знать, какие препараты принимать из обычных – и болезнь пройдет ничуть не медленнее, чем от порции сильных антибиотиков. И они еще иммунитет серьезно подкашивают – мне Ами-сан говорила.       – Я тоже это слышала.       Усаги налегла на дверь считай всем телом и подержала ее, пока Харука выходила на улицу. Она уже хотела просеменить за ней по лестнице, когда дошло: Харука никуда не спешит и ждет ее, и листик со списком лекарств так бьется-бьется на несильном ветру, как белый исписанный платочек.       Подойдя к Харуке, Усаги осторожно поправила бледно-красный шарф на ее шее, проверяя, достаточно ли хорошо он завязан, все ли закрывает, рукой залезла под него и довольно улыбнулась: безо всякой ее помощи ворот коричневой кожаной куртки уже стоял торчком, создавая для погодных условий дополнительную преграду.       – Пошли тогда, а, Харука-чан? – предложила Усаги, пока Харука прятала записку в карман, под блестящую типа металлическую молнию. – В Мюген, неподалеку от твоего дома, ведь есть большая аптека, так? – и это был вопрос лишь отчасти. – Я тебя до нее доведу и прослежу, чтобы ты купила все, что надо. Если тебе так будет спокойнее, то досаждать тебе дома своим присутствием не стану, но... можно я буду тебе часто-часто звонить?       Робко глянув на Харуку, уточнила она.       – Если только ты не против, что меня будет так много... ну, вдруг, ты когда болеешь, любишь, чтобы тебя вообще не трогали. Макото-чан вот любит, – добавила Усаги к оправданиям, выпрямляя плечи и как бы уверенности набираясь. – Она болеет если... сразу замыкается и ей лучше, чтобы к ней даже не подходили. Вдруг и ты такая же – я же не знаю.       Из-за маски можно было разглядеть лишь появившуюся в глазах Харуки задумчивость, а что-либо еще – нет.       – Ну только если тебя будет в меру, Усаги-чан, – попросила Харука. – Я, конечно, не до такой степени закрываюсь, но все же говорить не так легко, в голове определенная пустота, и вечеринку ты в таком настроении не устроишь – откровенно говоря, задолбаешься натянуто веселиться. А разговоры мы потом обязательно наверстаем, Усаги-чан.       Усаги, засмущавшись, как ребенок, отвернулась и так... руки быстро к щекам приложила.       «А как еще реагировать, – себе самой объяснила она, – если Харука-чан, когда глаз так прищуривает, красивая такая... ну вот – прямо тянет заливаться краской!»       – Ты как болеешь, Усаги-чан?       – Я? – переспросила Усаги, поворачиваясь и пряча руки в карманы куртки. Они не спеша удалялись от здания поликлиники. – Чтобы сказать очень меняюсь – то не очень. Я вообще не люблю в себе замыкаться, и, когда болею, нуждаюсь в компании... сама я говорить не люблю, а слушать чьи-то рассказы, чей-то голос для меня просто в кайф становится больше обычного. Но, так как никто не может со мной говорить дни напролет, в периоды своих болезней я бью все рекорды по просмотрам фильмов. И с Луной под мышкой, – она засмеялась. – Сижу целыми днями на диване: справа – бумажные платки, слева – поесть и попить чего-нибудь. Хотя... целыми днями не получается все равно: я стараюсь заказы выполнять по мере крохотных улучшений в самочувствии.       – По этой самой причине я ненавижу серьезно болеть, – призналась Харука. – Честное слово, Усаги-чан, когда тебе каждые две минуты нужен новый бумажный платок, горло дерет стая одичавших кошек, да вдобавок и кашель раздирает на несколько частей – очень... в таком состоянии легко написать что-то стоящее, выдать философию жизни... – Харука чертыхнулась. – Мне в такие дни и самая простенькая, паршивенькая статейка не дается – я не могу породить в своей голове ни единого внятного предложения. А чушь... сама понимаешь, за чушь никто не станет платить деньги, если только это не бестселлер про любовь вампира с соседнего двора и трепетной дурочки с переулка. Поэтому, когда я болею, я фактически оказываюсь на грани банкротства.       – Ами-сан хорошая, верно? – достаточно внезапно поинтересовалась Усаги. Харука повернулась, посмотрела на нее – и из-за маски Усаги вновь не увидела ни одной эмоции, кроме степени какого-то недопонимания в глазах, межующейся с появляющейся долей интереса. – Ну... мне почему-то очень хочется с тобой об этом поговорить, Харука-чан.       – Хорошая в каком плане? – осведомилась Харука, глядя на улицу перед собой и совершенно огибая любопытством людей, проходящих мимо. – Хорошая как специалист или как человек? Сама пойми, Усаги-чан, с одной встречи я могу сделать поверхностные выводы, но сразу что-то утверждать – это немного голословно.       – Тебе тоже порой начинает казаться, что в любом человеке можно ошибиться? – тихо спросила Усаги. Харуке пришлось придвинуться, немного наклониться к ней, чтобы услышать.       – Я... – подумав о чем-то, Харука машинально поправила челку. – Без вранья, Усаги-чан: порой постоянно. И тут еще такой момент: я могу по пальцам пересчитать тех людей, кому в любой ситуации смогу позвонить, обратиться за помощью – и мгновенно ее получить, если только подобное будет в силах того, к кому я обращусь. Это редкость теперь.       – Значит, мы точно варимся с тобой в одном супе, Харука-чан, – заявила Усаги. – У меня ведь все идентично. Я знаю кучу людей, вроде бы хороших, прекрасных по всем параметрам, с которыми весело и интересно – а в трудную минуту на помощь придут единицы. Слету... не думая о том, что да как. Не требуя ничего взамен. Чтобы я пришла, сказала: «Мне нужна твоя помощь». А в ответ услышала: «Что я могу сделать?» Без условий, без долгов... просто. У тебя кто такой человек?       – Не знаю, – Харука смутилась, Усаги была уверена, хоть маска никуда и не девалась. – Может быть... Хотару если только – она в этом плане неплохой человек, если это будет в ее силах, сделать может. Если только... в шутку там попеняет на что-нибудь, но не многим больше этого.       – Ами-сан, – сказала Усаги. – У меня это Ами-сан. Вот если ситуация безвыходная и мне нужно попросить помощи у Рей, то это будет обязательно под условность какую-то: что я буду чем-то ей обязана, что я должна буду что-то для нее сделать. Это... так странно с детства повелось. «Усаги, я сделаю за тебя домашнее, а ты не будешь больше бегать с теми мальчишками: они хулиганы, тебе не нужна такая компания». Вместо мальчишек могли быть девчонки, вместо девчонок – еще кто-нибудь, что-нибудь... а потом Рей окончательно перешла на просьбы конкретно для себя, перестав маскироваться под заботу обо мне.       Усаги вздохнула, опуская голову, и встрепенулась, посмотрела, распахнув глаза, когда Харука задела пальцами ее руку, как бы напоминая о себе, словно плечо предлагая.       – Знаешь, что такое «безвыходность»? – спросила Харука, и Усаги поспешила помотать головой, чтобы послушать до конца. – Это когда ты заблудился и не знаешь, что тебе делать дальше, а потом обязательно должен выбрать быть хорошим и поступать смело*. Говорят, только так можно, чтобы выйти.       – Кто говорит?       – Да все философы, – Харука точно-точно усмехнулась. – Это же пропаганда любви и света, Усаги-чан, хотя в этой своей формулировке она выглядит получше, чем в прочих. Но... если тебе так не хочется обращаться к неприятному человеку, я думаю, в большинстве случаев ты всегда сможешь найти вариант получше.       – Может быть, ты и права, Харука-чан, – Усаги пожала плечом. – По крайней мере, когда я, приехав в Токио, получила возможность по-настоящему познакомиться с Ами-сан, я обрела надежное плечо в кое-каких вопросах, надолго. Ами-сан... она восхитительная, она из разряда тех людей, о которых я сказала. Я могу прийти к ней со многим – с тем, что в ее области воздействия. И сказать, и попросить – она сделает тут же, она не укорит, не обзовет меня плохим словом, она не скажет, что я буду ей что-то за это должна. Я называю это: «И не всем нас и от нас что-то надо»*. А ведь Ами-сан – лишь тетя мне.       – Тебе сказать, что не кровные узы делают людей неразлучными союзниками по жизни, – осведомилась Харука, – или тебе известно об этом и без очередной выданной мною порции жизненной философии?       – Знаю я, – ответила Усаги. – Просто все равно порой сложно в это верится. Вроде бы родственники должны всегда друг друга поддерживать, всегда быть вместе – и при своем-то складе жизни это говорю я, – Усаги хихикнула. – Что поделать, по-своему я неисправима. И еще я ненавижу маски, хоть какие. И я это совершенно серьезно.       – Почему это? – спросила Харука. Даже шаг замедлила, что Усаги не сразу уловила.       – Ну... – задумчиво протянула Усаги, с видом таким, будто умозаключение делала. Пнула ногой что-то. Может, камешек или просто воздух. – Маски ведь скрывают все эмоции, Харука-чан. Другие это любят, специально за все это прячутся, как игроки в покер, только без очков и капюшонов, а я не переношу этого. Вот ты сейчас в маске – и вроде как даже для моего блага, а мне так сложно говорить о твоих эмоциях – и это меня так злит. Я... как в пространстве без кислорода, как будто у меня мозг отключили – не могу делать выводов, ощущаю себя рыбой без воды.       – Я тебе и так скажу, – убедила Харука Усаги. – Эмоции хорошие и вполне себе обыкновенные, несмотря на болезнь, которая очень досаждает восприятию и прочим моментам.       – Все равно это не то, – буркнула Усаги. – Я не тебя виню, Харука-чан, это просто мнение мое такое. Я и свои эмоции прятать ненавижу. Если мне хорошо – пусть все это видят! А если я зла, особенно на какого-то конкретного человека, особенно если рядом с ним – то пусть он знает. Если будет так запрещено, то я и без маски закроюсь... все эти маски-аксессуары – глупость, как я считаю. Еще гигиенические я как-то понимаю, а это... – выдохнув, Усаги вновь переменила тему. – Харука-чан, а ты любишь быть в толпе?       – В абсолютно к тебе безразличной? – поинтересовалась Харука. Усаги посмотрела на нее сияющими бриллиантами или звездами глазами – они ей-богу сверкали, будто бы она нашла подтверждение важнейшей истине в своей жизни.       – Да, именно это, – закивав, подтвердила Усаги. – Я... я просто обожаю находиться в толпе. Все эти люди, они идут мимо, они могут даже нечаянно задеть тебя плечом – и никому нет никакого дела до того, что с тобой, что в тебе, что в твоей жизни, что и как ты делаешь – и в этом совершенно особенное блаженство, в этом нормальном наплевательстве кучи незнакомцев... я тогда ощущаю себя всемогущей и до донышка удачливой, счастливой.       Харука хитро покосилась на Усаги. Вот хитрость – она была в глазах, ее нельзя было не заметить.       – А теперь ты спросишь: «Странно, да?» – потому что опять побоишься, что я изменю свое мнение о тебе, Усаги-чан, в негативную сторону. И, разумеется, ты проигнорируешь тот факт, что полминуты назад я тебя поддержала – может быть, не горячо и не в объятиях, да и на публике мы, но в целом.       – Не скажу, – засмеявшись, пообещала Усаги. – Потому что в этот раз я хорошо запомнила, что ты сказала, Харука-чан. О, – она затормозила, на всякий случай ухватившись за руку Харуки. Покрепче, – вот и аптека. Пойдем, Харука-чан, я хочу лично проследить, что ты все купишь. Можно?       Харука кивнула, прерывая все сомнения Усаги, с этим вот робким взглядом снизу вверх и нерешительным голосом.       – Конечно, можно, – и даже маску с лица на пару секунд стянула, чтобы доказать Усаги неподдельность своего решения выражением лица. – Если учитывать обстоятельства, Усаги-чан, то я бы тоже за тобой следила по мере возможности, чтобы по ней же способствовать твоему скорейшему выздоровлению.       Усаги захлопала в ладоши от радости.       – А еще, – похвасталась она, покрутившись на месте, – я вчера волосы состригла, Харука-чан. Немного, но все же, – Усаги посерьезнела так, показывая на укороченные сантиметра на два на три хвостики. – Говорят же: когда обрезаешь волосы, вместе с ними уходят всякие негативные эмоции и прочая дребедень.       – Кто говорит? – явно шутя, поинтересовалась Харука.       Усаги засмеялась:       – Ну, хотя бы парикмахеры – им это выгоднее, чем нам.