Нимфы дождливого города

      – А вот этот халат, – поделилась Усаги, скидывая тяжелый капюшон с головы, – мой любимый. Одно меня в нем изрядно дергает: капюшон. Несколько раз я хотела его срезать и забыть, но... – покрутившись на месте, она дождалась оценки Харуки и продолжила: – Капюшон – это же фишка всего халата! Смотри – ушки розово-серые.       Усаги запахнула халат и одной рукой натянула упомянутый мешковатый капюшон на голову, сильно взъерошив волосы. Хлопнув глазами, она подергала искусственным ухом, закрывшим левый глаз, пофыркала и немного наклонилась вперед, как бы принимая наиболее удачную позу, выставляя все лучшее напоказ.       Харука улыбнулась, бегло рассматривая ее фигуру: от пальчиков на ногах до лица, встречаясь с глазами, и вновь вниз. Усаги переменила позу, с видом заправской соблазнительницы стянула капюшон с головы, а халат – с плеча. Водолазка под ним, правда, разрушала вконец кокетливость вперемешку с ни капли не роковой сексуальностью, но плохо от этого не становилось.       – Харука-чан... – проныла Усаги, опуская глаза и широко улыбаясь. – Ты где училась так на людей смотреть? У меня от этого твоего взгляда вниз-вверх по коже приятные мурашки!       – Они же приятные, – отметила Харука. – Да и, Усаги-чан, ты сама попросила меня оценить этот твой любимый халат. Точнее, тебя в нем. Я оцениваю, рассматриваю...       – Харука-чан! – заявила Усаги, плюхаясь на кровать. Нечаянно она придавила хвост мирно спящей Луны и тут же заерзала, отодвигаясь подальше от кошки, зато поближе к Харуке. Выдав недовольное выражение на морде, Луна с кошачьей грацией покинула диван и, бодро махая придавленной частью тела, удалилась из гостиной вообще. – О... я вроде и хотела показать тебе этот халат во всей красе, и чувствую себя теперь немного странно.       Усаги засмеялась, поджимая ноги под себя.       – А вообще этот халат... он мне чуток выше колена. И сидит так красиво. Весной там, когда уже солнечно, хорошо его накинуть и носиться радостно по комнате в лучах взошедшего солнца, сверкая голыми коленками да плечами.       – Эй, Усаги-чан! – окликнула ее Харука. Усаги повернулась, с этим своим типичным взглядом снизу вверх, уселась в смешном розовом халате так, будто не было на ней длинных штанов и водолазки. Харука улыбнулась, возвращая капюшон на голову, на растрепанные волосы, и Усаги тут же сбросила его, не прекращая улыбаться. – Я уже и так все хорошо представила. И... может быть, даже слишком наглядно.       – Правда, Харука-чан? – настойчиво переспросила Усаги, дергая собачку халата – в форме сердечка, с выгравированной розой.       – Да ну, Усаги-чан, – Харука хмыкнула. – Я думаю, нас с тобой связывает достаточно всего хорошего, чтобы я могла говорить тебе только правду. А еще я не вижу смысла врать, когда дело заходит о наглядных представлениях и халатах выше колен. Твоих, Усаги-чан, островатых и худых колен.       – Я тебе своих колен не показывала! – с кривой улыбкой припечатала Усаги, тыкнув Харуку пальцем в предплечье. Она хохотала и пыталась не сгибаться пополам, чтобы вдоволь натыкаться за намеки. – Когда это было? Я страдаю приступами лунатизма? Или провалами в памяти?       – А то цветастое платье? – подколола Харука, сдвигая с плеча тяжелую ткань халата. Правда, водолазка никуда не девалась – ну и что. – Я его хорошо запомнила: светлое такое, с большими цветами, на фоне унылой природы да серого неба. И голые коленки. Ей-богу, они ежились за всю тебя, Усаги-чан!       – Колени не могут ежиться, – с самым умным видом на свете сказала Усаги в ответ. – Они... это, лишены такой возможности напрочь. Она им природой не дарована. А вообще... Харука-чан, быть может, нам куда-нибудь съездить на эти выходные?       – Озеро Тюдзен-дзи, – отрапортовала Харука так, словно вынашивала в себе эту мысль очень долго и наконец получила возможность высказаться. – Мои американские работодатели запросили чего-нибудь красивого и осеннего, ну и чтобы... к этому прилагалась японская фишка. Ну вот: огненные леса и водопад Кэгон девяносто семь метров высотой – и то, и другое. У меня так скоро и колонка подрастет. Как тебе идея, Усаги-чан?       Усаги сползла вниз, находя стоящие рядом с диваном кружки: ее с какао, а в «водолейная» (такое прозвание было дано совершенно единогласно) – с зеленым чаем, не каким-нибудь, а высокого качества.       «Как вышло-то... – подумала Харука. – Усаги-чан – хитрая. То у нее удивительным образом в доме было одно какао, а тут завелся и зеленый чай, и даже растворимый кофе. Хотя чего тут такого? Удивительного или странного? Надо будет как-то подсмотреть поточнее, что за какао она пьет... думаю, найти не составит особой сложности».       – Ты будешь? – поинтересовалась Усаги, поднимая с пола «водолейную» кружку, с еще горячим чаем. Харука помотала головой, и Усаги заползла обратно только со своей. – Ну... что бы тебе ответить, Харука-чан? Поехать вдвоем на озеро Тюдзен-дзи*, чтобы любоваться водопадом и красивым осенним лесом... гулять по причалу и кататься на катере... провести два дня в окружении природы, хоть и раскрашенной прелестями туризма, но все равно красивой... да, конечно! Ради такой поездки я и встать готова пораньше, чтобы мы задолго до субботнего полудня уже были там, – совершенно счастливо констатировала Усаги, едва не подавившись какао от наплыва эмоций.       – Тогда как ты смотришь на то, чтобы поехать на машине? Выходит не намного дороже поезда, экономим час дороги, получаем шанс насладиться буквально от первого лица крутым горным серпантином и неплохими по всем оценкам видами, – закончив перечисление, Харука приобняла Усаги за плечи – и Усаги не подумала говорить что-то против, только поерзала, устраиваясь получше.       – Да ты что, Харука-чан?! – отодвинув кружку подальше от губ (дабы преодолеть искушение пить), громко спросила она. – Ух... я как-то раз видела в Интернете карту горного серпантина, вот по которому едешь на Тюдзен-дзи... Харука-чан! Я поклялась себе однажды это прожить!

***

      – Фух! – огласила Усаги, проходя в желанный номер, пока Харука закрывала за ними дверь. – Признаться честно, Харука-чан, сейчас у меня только два желания: умыть лицо, хорошенько вымыть руки и чего-нибудь поесть. Или там... не чего-нибудь в абстрактном понятии, а что-то более конкретное...       О своем чувстве голода Усаги шепотом, зато доступно и с уточнениями, рассказывала еще в машине, в перерывах между жуткой по своей природе неопределенности: она не могла выбрать: смотреть ей на экран GPS-навигатора и следить за извилистой розовой линией или же любоваться куда более конкретными пейзажами горного серпантина за окном, усыпанным мелкой моросью.       Погодка за стеклом, кстати, туманная и мрачная, не самым лучшим образом предрасполагала к прогулкам.       – А ведь прогноз обещал солнечный день и легкую облачность, – отметила Усаги, устроив свой рюкзак с лямками, овитыми цветастым тонким шарфом (прощание с летом и штуками такого рода), на плетеном стуле. – Легкую, Харука-чан, а не непроглядную серость.       Харука сняла свою черную кожаную куртку и повесила ее в шкаф. Приняла из рук Усаги протянутую коричневую кожанку, спрятала ее туда же.       – Усаги-чан, ты же знаешь это не хуже меня: дырявый у них бубен, чего взять? Главное, что ливня нет, а погодку такую на Тюдзен-дзи встретить – не самое тяжелое дело. Лучше давай решать, – скинув кроссовки, предложила Харука, – куда пойдем сегодня?       Усаги выглянула из-за двери в ванной: одна голова да повисшие хвосты золотистых волос.       – Сначала мы едим наш поздний завтрак, Харука-чан: уже ведь десять, а лично у меня с утра во рту не было ни крошки, да и тебя... я не хочу отпускать, не показав содержимое своего рюкзака – я же его не просто так волокла, – Усаги нахмурилась. Серьезно. Почти, но... она засмеялась, разрушая впечатление. – И я хочу первым делом смотреть на водопад Кэгон. Только не с Акетидайра***, а выйдя по туннелю, пробитому в горе. Оттуда же самый лучший вид!       – Только одна поправка, ага, Усаги-чан?       Замерев в дверях, Усаги посмотрела деловито так, как недовольная кошка: вроде «ты кто такой и чего тебе от меня надо, человек?».       – Мы ехали на машине, так что рюкзак ты волокла только от своего одиннадцатого этажа.       – А еще я ехала на лифте! – уточнила Усаги, прикрыв за собой дверь. – Мне лень считать все пролеты, особенно ногами.       – Какие есть другие способы? – с не наигранным, неподдельным удивлением спросила Харука.       Ее услышали: голова Усаги опять высунулась наружу.       – Ну... – Усаги хихикнула. – В детстве складывалось так, что я часто опаздывала в школу... и мама меня будила недостаточно усердно, и сам по себе будильник. Спускаясь на первый этаж, я очень спешила, часто наворачивалась и считала ступеньки пятой точкой, – она изогнула брови: и так бывает, значит. – Было, конечно, куда быстрее и с меньшим напряжением, только больно сильно после приезда на конечную станцию.       – Почему бы и нет, Усаги-чан! – засмеявшись так, что стул-пристанище аж в сторону поскользил, прокомментировала Харука.

***

      Усаги не было минут десять, однако не более того. Как и полагалось, в ванной она активно чем-то шумела под звук толстой вытекающей из крана струи. Пару раз Усаги вслух отмечала приятные качества жидкого мыла, привезенного с собой в маленькой бутылочке: запах там, что пенилось хорошо, руки так здорово обволакивало, и на этом ее недлинные заметки по ситуации заканчивались.       Из ванной она вышла посвежевшая и прямо порхающая. Усевшись на край кровати, Усаги не самыми аккуратными движениями поправила намокшую челку, достала из кармана складное зеркальце и принялась подтирать глаза: вокруг них еще осталось немного серо-черных разводов.       – Я тут в дорогу тушь новую попробовала, Харука-чан, – объяснила она. Хотя тушь была видна и до этого. – Ну... обычно в дорогу проверенное берут, а я так вот... типа машина, там же не свет софитов, два часа пути всего, в номере можно будет смыть. Одно название, короче, от этой туши, вот! Она так... – Усаги цыкнула и скривилась. – Мажется. Противно очень. И разделения почти никакого. И не смывается еще. Хорошо, что в маленький кармашек рюкзака я положила свою старую, добрую и проверенную.       – Рада бы поддержать тебя в этом обсуждении, Усаги-чан, но... – Харука развела руками, останавливаясь у двери в ванную. – Я выбирала новую марку туши... когда бы... давно уже: нашла хорошую – ей и пользуюсь, и всякий раз ее же покупаю. Мне такой большой толк от их «нового ультра-объема»? – она хмыкнула. – Да не сказала бы... на крайняк, у меня карандаш есть, а под него главное просто немного туши, а не особенный объем... мега особенный...       Спрятавшись в ванной, Харука ополоснула лицо прохладной водой, как следует вымыла руки оставленным Усаги жидким мылом. Оказалось, оно персиковое, с неприторным горьковатым ароматом.       «И пена в самом деле такая мягкая... тер бы руки и тер, если бы некуда было спешить, – со смешком подумала Харука, еще раз споласкивая лицо и скептически глядя в зеркало на тонкие намокшие пряди. – Куда эту челку ни прячь, как за уши ни трамбуй... толку – по нулям. Все равно что-то вылезет и повиснет вот этими мокрыми сосульками толщиной в миллиметр. Не феном же их сейчас сушить: я не до такой степени одержима этим вопросом».       – Усаги-чан?.. – поспешила позвать Харука, как только вышла. Машинально закрыв дверь, она рассмотрела неплохо накрытый стол на фоне широкого окна, выходящего на лес, и довольную Усаги, спешно что-то прожевывающую – как следовало предполагать, часть чего-то из содержимого позднего завтрака.       – Ум, Харука-чан? – не совсем внятно ответила Усаги и больше ничего не стала говорить, пока не закончила жевать. – А я тут... стол пока накрыла: немного домашних бенто, и пара термосов: тебе – с горячим кофе, а мне – с ароматным какао. Чего еще нужно для хорошего приема пищи? – задала однозначно риторический вопрос она, бодро махнув рукой. – Садись, Харука-чан. Можно только вопрос?       Харука кивнула, не противясь предложению и занимая свой стул. Широкий, удобный, плетеный. Хорошим было то, что кровати стояли у противоположных стен: так отлично получалось устроиться напротив окна за маленьким столиком с наибольшим комфортом.       – Харука-чан, – ерзая на стуле, спросила Усаги, – а ты как относишься к дарам моря?       – Я вообще к еде просто, – усмехнувшись, констатировала Харука, не отвлекаясь от разглядывания домашних бенто в двух премилых коробочках, – скажут – день не ешь, окей, день не буду. И второй не буду... и третий. Вот начнут мне мерещиться в стенах люки – тогда уж в обход всем просьбам и приказам возьмусь за ум и начну есть нормально.       Усаги хихикнула.       – Хорошо тогда, Харука-чан, а то тут видишь: бенто обычные и еще темпура бенто: креветки, овощи... да ты и сама все разобрала уже. Я немного тут поделила между нами, чтобы не копаться в одной коробочке вместе... В общем, – Усаги уселась максимально удобно и взглядом договорилась с Харукой, беря в руки палочки. – Итадакимас.       Они принялись за еду. Усаги чуть-чуть торопилась, поглощая знакомые так давно кусочки вкуснейшей (на собственное усмотрение, а также убедительное и настойчивое мнение многих других) еды, пыталась «по-левому» втягивать носом тонкие завитки дыма, исходящего от какао, налитого в крышку термоса, наслаждаться всем этим, а еще потрясающей природой за окном и по шальной грани всех этих удовольствий – тем, с каким энтузиазмом ест Харука – не так, как бисквит в кафе, а с куда большим блаженством.       Природа в окрестностях Никко и самого Тюдзен-дзи не пустяшно поражала красотой. Куда грамотнее было бы сравнить ее с метко запущенной стрелой, бьющей в самое сердце и не оставляющей шансов на отсутствие поражения. Это звучало и пафосно, и высокопарно, только...       «Что поделать, – заключила Усаги, одним глазом поглядывая в окно, – если так оно и есть».       В середине октября огромный парк вокруг Тюдзен-дзи основательно перекочевывал в осенний пейзаж: бесчисленное множество деревьев с широкими кронами меняли свои одежки на потрепанное золото, на огненные красные лепестки и оранжевые напоминания о солнце, появляющемся все реже. Они гордо стояли в мутноватой туманной поземке, защищая от нее равнодушную воду Тюдзен-дзи, и к закату ноября сгорали до коричневого месива под ногами.       Одиноким и умиротворяющим прогулкам по обширному парку мешали обнаглевшие обезьяны – сытые жизнью, они вели себя бесцеремонно даже для животных и к ним не советовали соваться – многие и не шли, осведомленные о том, что агрессивная обезьяна может доставить много проблем. А их никто себе желать не мог, особенно в таком умиротворенном месте, которое и бесконечные проявления туризма не портили.       – Вкуснейшие бенто, Усаги-чан, – похвалила Харука, проглатывая последний кусочек еды из опустошенной собою же коробки. – Я не могу говорить, что это самые вкусные из всех, что мне доводилось пробовать, но однозначно они войдут в число «одних из».       – Я рада, Харука-чан, – хихикнув, признала Усаги, отодвигая от себя коробочку и обнимая ладонями крышку термоса со своей порцией какао. Первой. – И... я вынуждена тебе кое в чем признаться...       Боязливо съежившись под внимательным взглядом Харуки, она все же, сдерживая рвущуюся улыбку, набралась решимости и села ровно, расправляя плечи.       – Эти бенто готовила не я, Харука-чан. Я попросила об этом Макото-чан – она все равно управляется с этим куда лучше меня. А из меня хозяйка никакая, – прибавила Усаги к сказанному, жмурясь. – Вот.       Харука рассмеялась в голос.       – Ты успела вовлечь меня в круг сомнений, Усаги-чан. Я в самом деле ожидала совершенно жуткого и несоразмерного признания, а тут... – она развела руками, однако быстро передумала активно жестикулировать, возвращаясь к поглощению кофе. – Ладно, я просто немного должница твоей подруги за вкусную еду. А тебе – за то, что ты ее доставила сюда. Все просто.       – Да бенто доставить не сложно... – просияв, напомнила очевидное Усаги. – Они же упакованные. Я просто действительно довольно никудышная хозяйка, Харука-чан. Ну, я не вру... – призналась она еще раз, помахав ладонью в воздухе. – Когда я хочу с кем-то разойтись без скандала, я готовлю ему выпечку. Без чего-то там... от души готовлю, стараюсь – только у меня все подгорает и... по формам ни о чем получается. И человек если это решается для приличия съесть, после моего обещания готовить вновь и вновь ему, бежит, сверкая пятками, – Усаги хохотнула. – Забавно звучит, только... это чистая правда. Я не шучу.       – А ты гениальна, Усаги-чан, – с самой искренней на свете улыбкой оценила Харука, наливая себе вторую порцию кофе. – Так обратить неумение в потрясающее достоинство отшивать – отличная ведь идея, чего? Я, конечно, с подробной до максимума книгой рецептов и атомными часами смогу склепать что-нибудь приличное, но... мне нравится задумка. Что у меня такого есть, чтобы подобным способом это ввернуть-вывернуть...       Усаги засмеялась ужасно не вовремя: когда подносила крышку с какао к губам. Из-за этого едва не облилась и принялась с нескрываемой досадой на лице оттирать россыпь маленьких капель какао с джинс.       – Рада делиться секретами успеха, Харука-чан. А ты что любишь из еды? Из... – поспешила уточнить она, не отвлекаясь от занятия. Хоть оно и надоело ей в ближайшие секунды: какао и всего лишь небольшие отметины – темным джинсам не настанет большой и подкрадывающийся незаметно. – Того, что надо готовить лично, а не в кафе брать.       – Ууу... – выдала Харука, принимаясь ерошить волосы. Но тоже опомнилась – вернулась к кофе. – Хорошая задачка, Усаги-чан. Предложила бы ты мне ресторанное меню, я бы тебе список выдала – если только пальцев и хватило. Из самого любимого. Впрочем... с этим еще проще: овощной салат.       – И все?       – И все, – подтвердила Харука. – Люблю за то, что он легкий, как пища, ну и... его сумеет приготовить даже абсолютный раздолбай: помыть овощи, порезать их и перемешать все это в тарелке с какой-нибудь заправкой. Уж не до такой степени я не рождена для готовки, чтобы пальцы себе отрезать вместе с овощами – это старый юмор, давно уже не актуальный и не смешной.       – А я торты люблю, – припечатала Усаги. – Я глубоко обожаю торты домашнего именно приготовления! Только совсем не умею их печь... и потому, – она несмело улыбнулась, с хитринкой такой в светлых голубых глазах, – хожу на торты к Макото-чан. Особенно на ее клубничный – какой торт! Макото-чан готовит на уровне шеф-повара, ей все ее знакомые советуют открывать свое дело – она и думает над этим постепенно, а я ее всячески поддерживаю: блюда Макото-чан – это совершенное нечто! Бенто ты уже пробовала, и я как-нибудь для тебя утащу кусочек тортика... – Усаги подмигнула, заговорщицки так. – Конечно, до твоего очарования мне далеко, зато я пробую.       – У тебя свое очарование, Усаги-чан, – заявила Харука, потрясая термос и всем своим видом выражая последовательность мыслей в своей голове: кофе в термосе осталось мало, зачем его допивать прямо сейчас, можно оставить на поздний обед или на поздний ужин – в зависимости от того, как история возьмет развиваться.       – Я тебя еще с самого Токио хочу спросить, – вдруг вспомнила Усаги. – Харука-чан, а ты как встаешь? По утрам? Не в плане чего-то конкретно личного, – опустив глаза, она стрельнула этим своим, который ей лучше давался, спрятав ненадолго за ладонями хватившиеся розоветь щеки, – именно вот принципиально. Я сегодня едва не проспала, оттого позавтракать даже банально не успела, простым чем-то. Ибо я постоянно просыпаю и, даже если мне начинает казаться, что ради той-то цели я смогу встать и в три часа ночи, этот энтузиазм быстро угасает. Я могу быть легкой на подъем, но мне часто мешает в этом любовь ко сну.       – Любовь ко сну не тебе одной мешает, Усаги-чан, – призналась Харука. – Если меня разбудят, то я, бывает, не сильно даже ругаюсь и встаю нормально. При одном условии: меня не должен будить Артемис своими когтями. Будильник там... сигнал на мобильнике. Такое вот. Но, если они не сработают... мои биологические часы будут сладко дремать вместе со мной, свернувшись в комочек.       – Часы в комочке... – хихикнула Усаги, допивая какао. – Харука-чан, а ты когда-нибудь видела озеро Тюдзен-дзи во время ханами? Я была один раз, в детстве, мы еще тогда поехали с папой, мамой, Рей и мной – вроде как всей семьей, и это была такая красота! – Усаги всплеснула руками, будто актриса. – Все же верно пишут путеводители, а? Тюдзен-дзи – удивительное место в любое время года. Осенью тут вот... бесконечный пожар. Как будто горишь. И жутко немного, но больше завораживает.       – На Тюдзен-дзи во время ханами не была, – сказала Харука, любуясь пейзажем за окном так же, как и Усаги. И второстепенно вроде как, лениво так поглаживая ее руку, отчего Усаги только тихо млела – в ее глазах все было видно. – Читала – да, фотографии других видела. Однако мне кажется, Усаги-чан, что ханами – такой период, когда в любом месте прекрасно.       – Угу, – согласилась Усаги и улыбнулась едва ли не коварно. – И мне было бы интересно послушать про твой ресторанный список, Харука-чан. Здорово было бы посмотреть, есть ли в наших вкусах конкретные совпадения, ум?       – Ты первая! – возразила Харука.       – Я же спросила!

***

      Усаги, неслышно так ступая в своих кедах на толстой подошве, спешила вдоль по туннелю, крепко сжимая в ладони пальцы Харуки, следующей за ней. Она бы бежала со скоростью сошедшего с ума оленя, за которым кто-то гонится, сверкая счастливой улыбкой, но все же старалась подстраиваться под Харуку, идущую не совсем так быстро, чтобы срываться и лететь.       Наконец, туннель завершился, словно разверзнувшаяся пропасть, и Усаги, забыв закрыть рот от восторга, подбежала к перилам, ограждающим небольшую площадку, словно огромный фотоаппарат запоминая каждую деталь открывшегося зрелища. Не жмурясь, не обращая внимания буквально ни на что, она стояла и смотрела, как на лучшее, что ей доводилось видеть в жизни.       Харука с улыбкой вернула нижнюю челюсть Усаги на место, закрыв ей рот.       – Лучше так, – подсказала она, становясь рядом и еще раз обматывая запястье ремнем чехла от фотоаппарата. – А то залетит в рот что-нибудь, Усаги-чан: тебе оно надо?       Пока Харука доставала свой любительский фотоаппарат (история была рассказана еще по пути: профессиональный, непревзойденный встретил шарики, зашедшие за ролики, и его пришлось отправить в ремонт, для дела вспомнив про другой, любительский), Усаги кивнула, цепляясь пальцами за перила с облезшей кое-где белой краской и довольно любуясь водопадом. Харуке необходимо было сделать несколько фотографий.       Налегая на уши ровной, бесперебойной стеной шума от воды, ниспадающей с высоты в девяносто семь метров, водопад Кэгон поражал, стремительно залегая на самое дно души. Бурными потоками вода стремилась вниз, жаждала разбиться о многочисленные темные камни, встречалась с другими потоками, тоньше и робей, и с синего-синего небольшого озера внизу спускалась дальше, по порогам, сцеловывая песчинки с камней, попадающихся на пути.       И так вечно... сейчас – с пылающими там-сям деревьями, с их ярко-рыжей, солнечной, красной листвой, в расцвете своих красот, на фоне гордых зеленых сосен с выгнутыми стволами: эдакие неприступные стражи, которые, как в парке Хамарикю, стояли у Кэгона задолго до многих других и будут далее его беречь. Для них «огненные врата» из ряда высоких недолговечных деревьев, там, у самого начала падения воды, – не зрелище. Сколько видели уже?       – Харука-чан, – позвала Усаги сквозь густой шум разбивающихся потоков, легкомысленно налегая на перила так, точно сносить их собиралась, – Харука-чан!       Харука запечатлела еще один кусочек водопада, но явно осталась не слишком довольна: не было на ее лице радости какой-то, сияния скрытого, когда все получается. Не пахло им вообще. Отвлекшись, она повернулась, стала вполоборота.       – А, Усаги-чан?       – Харука-чан, у меня честные глаза? – в лоб спросила Усаги, разворачиваясь резко и сразу на сорок пять. – Вот только с железобетонной искренностью: я хочу понять, что это такое и с тем ли я отождествляю эту странную характеристику, которая мне совсем непонятна с положительной точки зрения.       Внимательно посмотрев в ее глаза, Харука аккуратным движением убрала в сторону золотистую прядку: пушистую, недлинную, выбившуюся из неидеальной и до этого прически. Вглядывалась долго как будто, похмуривалась, но не выглядела всерьез озабоченной.       – Не знаю, Усаги-чан, – отрезала Харука, сжимая пальцы на перилах-ограждениях. – Вот сейчас ты мне, к примеру, упорно напоминаешь кошку. У кошек же честных глаз отродясь не бывало: они сколько угодно милые, но в них и хитрости – до горла, и по наивному-честному кошка ничего в этой жизни не спустит.       – Ты тоже это так видишь? – спросила Усаги. – Именно через наивность? Я была уверена, что это только мой пунктик, и фразу «у тебя честные глаза» стоит за комплимент считать, а не за завуалированное оскорбление. Мне так часто это говорят люди, которые меня еще не знают... и меня каждый раз коробит: как будто меня обзывают дурой громко так и отчетливо. Ты дура, ты глупая и наивная маленькая девчонка!       Харука помотала головой.       – Ну... девчонковость если только, Усаги-чан, так это не страшно. А вот глупая, наивная и маленькая – это однозначный перебор. У тебя глаза очень красивые. Кхм, – она улыбнулась, косо глянув на Усаги, – с комплиментами у меня через раз, так что выдам, как умею: светлые больше, и цветом мне напоминают горную реку какую-нибудь. Или просто реку. А когда темнеют... озеро. Глубокое.       – У тебя глаза еще красивее, Харука-чан, – заявила Усаги, пробуя спрятать руку Харуки, обнимающую перила, в своих ладонях. – Они такие... не знаю, первая ассоциация – с небом, знаешь, когда оно тучами увито... меховыми как будто. И у тебя в глазах – некий такой же мягкий и сплошной цвет. У тебя в глазах словно все тонет: и зрачки, и блики... – смутившись, она подумала и все же добавила: – И люди. Те, которые не против.       – Спасибо, Усаги-чан, – усмехнувшись, поблагодарила Харука. – Честно говоря, мне редко делали комплименты по поводу глаз. Хотя один вспоминается: когда я еще девочкой была, один мамин друг со школы, который мне не очень нравился, попытался заслужить мое расположение. Тоже сказал, что у меня честные глаза открытого и хорошего человека. Я ему уже в шесть лет объявила, что он – идиот. Хоть мама меня потом и ругала, я не жалела.       Усаги хихикнула.       – Забавно. Кстати, знаешь, Харука-чан, если хочешь, я могу попробовать поснимать: говорят, у меня неплохо получается природа. Вдруг я и тебе смогу помочь?