Нимфы дождливого города

      Стоя у двери невозмутимым оловянным солдатиком, Харука позвонила еще раз, до максимума вдавливая кнопку звонка и оглашая комнаты дома назойливым и отлично слышимым: дзинь-дзинь (дзииинь! Кто бы не слишком хороший побрал ленивых хозяев!).       – Масато! – капризно и громко возопила хозяйка дома. Не так, чтобы стены треснули, но расслышать все же не составило труда. – Открой же, пожалуйста, дверь. Ты же знаешь, пока я доковыляю, гость поседеет и умрет. Ну вот еще три месяца потерпи, сложно так?       Харука только успела хохотнуть в кулак, когда дверь перед ней все же открылась. Муж Хотару, – директор крупной фирмы Масато Санджойн – поправляя очки с видом несчастного швейцара, встал у двери и впустил ее внутрь, подсказав трижды известную информацию о том, что его жена Хотару наверху в «приемной».       – Большое спасибо, Масато-сан, – коротко поблагодарила Харука перед тем, как начать подъем на второй этаж. Покивав, Масато ее обогнал и направился в свой кабинет, где у него имелись дела. Если бы кто-то и хотел не ограничиваться малыми банальностями, у Масато не было на то времени, а у Харуки – достаточного желания.       Идея же «приемной» состояла в том, что Хотару – психолог по профессии, любила не только в силу особенностей немного понудеть (порой навязчиво, но все же). В ярко выраженные черты ее характера также входили оригинальный подход к делу, умение завоевывать доверие и популярность, а также настойчивость и вопрос права: Хотару никому никогда не позволяла себя ущемлять и на уступки во вред себе могла пойти лишь самым близким и друзьям.       И вот, когда по причине зависти ее турнули из частной клиники с места, а в нескольких других не взяли (не вышло произвести впечатление, не нашлось лишнего стульчика, по зависти, потому, что все, что можно было продать, уже продали), Хотару решила, что лучше быть начальником самой себе и открыла в небольшой комнате их с Масато дома «приемную», где встречалась со своими клиентами и оказывала им все надлежащие услуги.       – Здесь кто-нибудь хочет вкусный молочный шоколад? – полушепотом, заговорщицки, ступая подобно кошке, поинтересовалась Харука, осторожно входя в «приемную». – Или я могу съесть ее сама – мне больше будет, не пропадать же добру.       – Харука! – громко воскликнула Хотару, вставая из-за низкого стола и чуть-чуть так кидаясь ей на шею. – А где моя шоколадка? Ты же знаешь, – не упуская возможности поскорее развернуть полученную сладость и взяться за поедание, кинулась в объяснения она, шурша обертками, – что я скоро объемся этим шоколадом до аллергической сыпи. Масато уже волнуется за меня, а я ничего не могу с собой поделать. Кажется, – Хотару улыбнулась, – во мне растет большой сладкоежка.       Санджойн Хотару, в девичестве Томоэ, никак не связанная с совладельцем острова Мюген, под гордыми знаменами вступала в седьмой месяц беременности, в меру капризничала, старалась поменьше психовать, вопреки бушующим гормонам, и до стального упрямства не отступала от своих принципов: работать, сохранять уют и отказываться от всего дорогого.       – А как поживает бриллиантовое колье? – проверяя карманы на момент (а вдруг) завалявшихся шоколадных конфет с нугой (от которых Хотару таяла больше, чем от цельных шоколадок), деловито осведомилась Харука, отодвигая в сторону штору из плотной ткани и ловя на лицо скупейшие лучи солнца октября, перевалившего за половину.       – Ты это нарочно, да, Харука? – садясь обратно за стол, вопросом ответила Хотару. – Мы с Масато скоро окончательно перегрыземся на этой почве. Он меня на руках готов носить за то, что я ему мальчика должна родить, обещает шубу из норки или... из соболя, из чего-то там дорогого, короче, – она фыркнула. – Уговаривает переехать в дом побольше, который он может купить. А я не хочу! Ну скажи, Харука, с какой стати мне на шее эти бриллианты, чтобы я боялась, что мне их срежут вместе с шеей? Или что меня с норкой утащат? Да зачем оно мне все?!       Помимо определенной любви к нудежу, у Хотару в запасе имелись и непробиваемые ни логикой, ни ее отсутствием принципы и суровые взгляды. Вкупе со всем этим, она представляла из себя чудо-человека: того, кто никогда не жаловался на обстоятельства и условия, которые его окружали конкретно на данный момент. Да таких были считанные единицы!       Харука рассмеялась, садясь напротив Хотару.       – Знаешь, обычно все наоборот и мужчины собираются в мужские клубы, где жалуются друг другу на своих избранниц. Масато-сан может только с гордым видом там сидеть и вызывать жгучую зависть у других.       – Как же, – Хотару хмыкнула. – Я не требую норковую шубу и украшения, но у меня до чертиков много других недостатков. А ты ко мне с чем? Ну, в смысле, обрисуй область – начнем разбираться потихоньку. Вдруг и на твоем фронте появился какой-нибудь просвет, у меня появится возможность сказать что-то новенькое?       – Да как бы так... – Харука хмыкнула и задумалась. – Сформулировать, чтобы понятно и доступно?..       – Как хочешь – так и формулируй, – отрезала Хотару. – Я психолог, я разбираюсь даже в бормотаниях, складывая слова и картинку из отдельных нечленораздельных звуков, так что твои перемены хоть с горем пополам, но уловлю. Не переживай об этом.       – Это хорошо... -а... апчхи!       – Ты болела, Харука? – стерев с лица беспечность, как маску, тут же спросила Хотару. – Опять гуляла под дождем и залете... – заметив предупреждающий взгляд Харуки – исподлобья такой, со стальным именно блеском за счет бликов, Хотару заслонила себе открытый рот ладонью. – Прости, Харука, прости, автоматом вырвалось. Так что случилось?       – Ничего, – Харука махнула рукой. Сразу на два обстоятельства. – Заболела немного, но меня быстро вылечили благодаря тому, что познакомили с одним действительно неплохим врачом. Вроде уже все хорошо было, а тут как-то абсолютно не к месту... а... а... апчхи! В обществе беременных.       – Эээ... – Хотару скривилась, махая перед собой рукой, будто веером. – Не надо мне здесь вот этого... вот, с эротическим подтекстом. Хоть два чиха мне ничего и не сделают, завуалированное вот это самое, подтекст мне не нравится. Поаакаешь так кому-нибудь другому, – она категорично так скрестила руки на груди. – Кто познакомил-то, если не секрет?       – Да так... – уклончиво ответила Харука. – Человек один хороший. И, чего уж говорить, больше, чем просто друг. Подруга, то есть, – она прокашлялась, заканчивая с гадкими напоминаниями о пережитой инфекции, проявившимися с такой бухты-барахты. – Короче, Хотару, эта подруга новая – она тоже лесбиянка, как выяснилось, и мы вроде как встречаемся. Пробуем. Начали, – Харука чертыхнулась. – И ты понимаешь, с чем я к тебе сегодня нарисовалась.       Хотару встала, отложив в сторону недоеденную шоколадку (приток глюкозы, с ее собственных слов, лучше всего помогал сконцентрироваться перед сеансом), протопала к двери в своем маленьком черном платьице, обтягивающем животик, и плотных лосинах на тоненьких, как спички, ногах, проверила замок и вернулась: терпеть не могла помехи во время работы.       «Приемная» у Хотару была выполнена без изысков, для пустующей-то комнаты, у которой судьба внезапно переменилась, но уюта и умиротворенности хватало достаточно для того, чтобы могли разговориться и наркоманы, и алкоголики, и геи, и лесбиянки – Хотару с кем только дело не имела, чего не скрывала.       Стены окрашивала бордово-фиолетовая краска, в темноте, создаваемой зашторенным окном, выглядевшая черной. На них же, на полках, кое-где – на полу, стояли самые разные светильники, подобно светлячкам, наполняющие комнату типа дребезжащим таким, ненавязчивым светом. Красивые, изящные – Хотару оставила в комнате свою коллекцию миниатюрных ламп. Для клиентов, не желающих вести разговоры за низким столиком, рядом с окном стояла односпальная кровать, засланная темно-фиолетовым покрывалом.       – Ты решила дать себе шанс и влюбиться в девушку, а не элементарно переспать с ней, удовлетворив инстинкт? – уточнила Хотару, прожевав последнюю плитку шоколада. Она скомкала обертку и кинула ее на пол, спрятав за своей ногой.       Харука кивнула.       – Примерно так все и есть. Тут ситуация такая вышла: я ж сперва не смотрела на нее, как на лесбиянку, ибо она... придерживается похожих с моими взглядов, и мы с ней просто болтали, гуляли вместе – без всяких там подтекстов. А потом я ее в щеку поцеловала вечером и через несколько дней мы поговорили – оказалось, что она тоже лесбиянка. И вроде как просто переспать я с ней уже не могла. Ну... вроде как не это вышло на определяющие позиции, – опустив голову, Харука закончила не очень связную речь и глянула на Хотару из-под прядей косой челки. – Такая вот история.       – Да ничего сложного, Харука, – сцепив руки вместе, утвердила Хотару. – Ты же чувствуешь, знаешь не хуже меня – это влюбленность. И нет в ней ничего страшного. Ты лесбиянка – и ты это признаешь и принимаешь, выяснили мы это еще тогда, когда ты пришла ко мне в первый раз. Но человеку, вне его сексуальных предпочтений, свойственно влюбляться. Даже если он гетеросексуал-извращенец – это не выключает способность проникнуться привязанностью к кому-либо. А влюбленность – и есть вид привязанности к кому-то определенному.       – Я знаю, – сказала Харука, повторяя действие с руками на манер Хотару. – Я еще не очень-то этого ждала, она ударила... ну как бьют исподтишка, влюбленность эта. И вроде бы Усаги-чан мне очень нравится, мне с ней хорошо, однако я все еще метаюсь немного. Не думала раньше об этом в подобном ключе.       – Я ведь давно с тобой работаю, Харука, поэтому я знаю, с чем ты приходила ко мне раньше, – спокойно ответила Хотару на порцию бормотательных сомнений, раз на раз переступающих тонкую грань смущения некоего. – Но ведь ты не планировала на протяжении всей жизни придерживаться выбранной тобой стези? Ты приняла свою ориентацию – это был первый шаг, ты не могла все время просто спать с девушками, ни разу не испытав ни с одной из них более крепкой привязанности. Той, что выходит за рамки постели. Или планировала продолжать также?       Харука взъерошила волосы на макушке нетерпеливым, резким движением.       – Говоря откровенно, – Хотару поддержала ее кивком: мол, а как же еще, находясь наедине с психологом, – Хотару, я хожу к тебе уже три года – и до сих пор я не думала, что буду делать дальше. В самом деле, меня все устраивало: когда я хочу секса, я отправляюсь в место, где могу встретить лесбиянку, которая хочет того же, а утром с ней расстаться. Может, встретиться еще несколько раз – ну и все. И вроде как это было нормально, нет? Я знаю, что я лесбиянка, и я не иду против себя, просто не погружаюсь в это с головой.       Хотару медленно помотала головой.       – Харука, человек не может жить без привязанностей вечно – это просто не заложено в нас природой. Ты можешь предпочитать в постели женщин, можешь – мужчин, но это не избавляет тебя от шанса влюбиться: в кого угодно. И вот когда ты влюбляешься в человека, даже постель и предпочтения в ней определенным образом отходят на второй план, – Хотару не отводила пристального, особенно гипнотизирующего из-за таинственной подсветки взгляда, пока Харука не кивнула, соглашаясь.       В какой-то мере здесь сама Хотару являлась примером собственных слов: мужчин внешнего типа такого, как у ее мужа Масато, она не любила – эти никогда не вызывали у нее пресловутых бабочек в животе, дрожи в коленках и самого факта «залипания». А потом на одной из вечеринок она разговорилась со скучающим мужчиной за барной стойкой, которого в клуб приволокли друзья, на свой праздник. И закрутилось по спирали до того, что на свадьбе Хотару визжала, словно девчонка малолетняя, утверждая, что у нее самый красивый и сексуальный жених. Вроде как главное то, что человек из себя представляет.       – Понимаешь, – продолжила Хотару, – Харука, я опущу про инстинкт размножения, заложенный в человеке, – это неправильная тема для твоего случая. Зато вместе с ним закладывается также и потребность влюбляться, испытывать это чувство нужности другого человека. Фраза такова: «Кем бы ты ни был, любовь найдет тебя». То же касается и влюбленности: ей все равно: тень ты, лесбиянка, властелин мира или кто еще. Она просто приходит.       Завершив речь, она вдруг осеклась:       – Может быть, зажечь аромалампу? Вдруг у тебя и тут вкусы поменялись?       Харука скривилась.       – Нет, Хотару, здесь я остаюсь пуленепробиваемой: если аромалампы и хороши, то точно не во время бесед подобного рода. Меня это абсолютно не расслабляет.       – Что ж, – Хотару пожала плечами, – я принимаю любой ответ с одинаковой реакцией. Главное – твой комфорт. Он может быть любым, даже если ты меня рок попросишь включить. Извини лишь, что я поздно вспомнила: беременность – здорово, но из колеи все-таки кое-где выбивает, не все в голове держится.       – Ничего, – Харука отмахнулась.       – Значит мы остановились на том, что влюбленность – нормальное чувство, заложенное в человеке природой, кем бы он ни был и каким бы ни был, – сдержанно напомнила Хотару.       – Я помню, – Харука кивнула. – И мне сложно как-то отвечать тебе, потому что частью я продолжаю держаться за свои старые принципы: все это без полного погружения, для надежности, когда нет нужды особо о чем-то думать. Ведь нет ничего трудного в том, чтобы ночью в клубе увезти с собой лесбиянку, переспать с ней и наутро поцеловаться уже на прощание? Нет.       – Но я тебе сказала во время нашего первого сеанса, Харука: ты не можешь спать с девушками и не быть лесбиянкой, ровно как ты не можешь не спать с девушками и не быть лесбиянкой, – припечатала Хотару. – Это под кожей, все это уже внутри тебя – я допускаю тот факт, что каким-то образом, ломая себя, ориентацию можно изменить, но даже при всем этом ты с высокой степенью вероятности останешься тем, кем была. Понимаешь?       Харука согласилась, хоть и сказала приглушенным тоном:       – Это все продолжает оставаться сложным, в определенной мере.       – Не слишком, – поправила Хотару. – Тебе главное четко уяснить одно, Харука: ты могла бы не спать с девушками – и все равно осталась бы лесбиянкой хотя бы по причине того, что именно девушки тебя возбуждают. Девушки, а не кто-то другой. На самом деле, здесь нет степени глубины: ты можешь просто либо принимать это, либо нет. И, собственно, на этом альтернативы оканчиваются.       – Я все же колеблюсь с этой влюбленностью, – повторила Харука. – Условностей много, хотя... должно быть, это именно привязанность, о которой ты говоришь, так действует: с каждым днем мне становятся прошлые мысли все безразличнее. Вроде как... не имеет значения, кто и что, мне хорошо – и этого довольно.       Хотару улыбнулась уголками губ, почти незаметно, но все же.       – Нет никаких условностей, Харука. Есть идея того, что все условности создают себе сами люди – я не полный ее фанат, однако отчасти так оно и есть. Ты сейчас влюбилась – и, действительно, твоя ориентация перестает иметь значение. Влюбленность не выбирает. И ее нет необходимости пугаться. В твою жизнь пришли вполне закономерные перемены – не бойся их, Харука. Даже если все не будет хорошо в итоге, этого опыта хватит, я думаю, чтобы ты поняла, что влюбляться – нормально, кем бы ты ни была.       – Как когда в десять лет я влюбилась в популярную певицу, фантазировала на этот счет и мечтала признаться ей в чувствах? – усмехнувшись, спросила Харука, опять ероша волосы.       – Пожалуй, так, – Хотару кивнула. – Ты прими главное, Харука: эта влюбленность – норма.       – Я хочу именно так ее увидеть, – призналась Харука, оставив пальцы руки в волосах. Она подняла глаза и продолжила: – Спасибо. Мне было важно прийти к тебе, посоветоваться: ты буквально направляла меня вот уже три года, по-своему наставляла, когда я разбиралась в себе, во всем том, что связано с моими сексуальными предпочтениями. По сути, ты вывела меня – не знаю, к чему бы пришла, если бы все это время никому не рассказывала, не слышала от тебя, что нет ничего чересчур противоестественного в том, что я – лесбиянка. Ты помогла мне принять себя, – подумав еще, она добавила. – Окончательно.       – Совсем не за что, Харука.

***

      Уходя, Харука оставила деньги за сеанс в вазочке на первом этаже, как они условились с момента вылета Хотару с официальной работы: конкретная передача суммы из рук в руки сбивала ее с толку, а Харука твердила, что дружба не должна быть самопожертвованием.       На том и сошлись, на почве веры друг к другу договорившись без повода не поднимать этот несколько щекотливый вопрос.