Нимфы дождливого города

      Усаги спорхнула с низких ступенек клуба, умещающегося в маленьком здании, поправила темно-бордовую сумку из кожи, болтающуюся через плечо и, оценив на дождевую угрозу серое небо с бархатным слоем туч, внимательно посмотрела на Харуку, легкомысленно покручивающую в руках черно-желтый шлем и стоящую в некотором отдалении от основного потока народа, рядом с желто-черным мотоциклом.       «Просто гармония, – улыбнувшись, подумала Усаги, глядя то на шлем, то на веселую Харуку, которая однозначно ждала ее. Усаги и мысли не допускала о том, что это могло оказаться нечаянной случайностью: да с чего бы вдруг, если раньше такого не случалось. – Странная вот уверенность, но...», – мысленно добавила она и сразу оправдала себя, чтобы двадцать раз не обдумывать одно и то же.       – Харука-чан, – бодро поприветствовала Усаги, становясь рядом. Даже рядышком, придвигаясь после остановки еще на шажок, – а я сегодня отвязала от всех своих рюкзаков и сумок цветастые шарфы – октябрь перевалил за середину, скоро город начнут украшать, елки ставить, а я вот так бегаю.       Харука усмехнулась, широко улыбаясь.       – Да, Усаги-чан, – заявила она, – пожалуй, это самое-самое важное из того, что должно быть произнесено, верно? Хотя мне нравится этот настрой, чего скрывать: перейдем сразу к делу и не будем задавать вопросов, наподобие «и что я здесь делаю?» Разумеется, жду тебя с курсов. И посмотри, кого я приволокла! – с каким-то абсолютно потрясающим восторгом прибавила Харука, похлопав по сидению мотоцикла.       Усаги Харукой любовалась: стояла как вкопанная, как школьница, потирая пальцами жестковатые лямки сумки, и глядя так, словно перед ней был некто совершенно невообразимый. Смотрела и на черные аккуратные стрелки, расчерчивающие по векам линии, и на тронутые тушью ресницы в плотном ряде, и на светлые волосы, еле-еле движимые ветром, и на пробивающиеся, как цветы из-под снега, тоненькие кусочки темных прядок. И, конечно, на губы с тончайшим слоем телесного оттенка матовой помады, и на ворот черной кожаной куртки – такой байкерской на первый взгляд, такой с кучей металлических молний (при рассмотрении – обычная кожанка, только впечатление уже создано)... да и на всю Харуку, совсем на всю, не особо выбирая и любуясь всем подряд.       – Я бы спросила: откуда ты знаешь, Харука-чан? – безмятежно сказала Усаги, не переставая улыбаться. – Но я сама тебе говорила как-то, где у меня курсы колористики. Я бы спросила: а почему ты вдруг решила встретить меня, Харука-чан? Однако в действительности мне просто очень приятно и спрашивать об этом совсем не хочется. А это твой мотоцикл, да?! – все же спросила она, пряча руки в карманы своей коричневой, отнюдь не байкерской, ни на капельку вот кожанки.       «Наверное, я просто люблю задавать вопросы», – для себя решила Усаги то, что, в принципе, и до этого немного подозревала. Или знала точно.       – Да нет, Усаги-чан, – с такой шутливой, ненастоящей издевкой отказалась от всего Харука, – это не мой мотоцикл, а я просто угнала его, чтобы перед тобой похвастаться.       Усаги недоверчиво выгнула бровь. Медленно, растягивая секунды, продолжала выгибать ее до тех пор, пока не уперлась в лимит мимических возможностей, пристальным взглядом стремясь вывести однозначно лгущую Харуку на чистую воду: да и как можно верить, если Харука стоит и смеется? Еще глубоко внутри себя, смешинками-искрами в глазах, но все же!       – Неправда, Харука-чан, – уверенно заявила Усаги. Припечатала прям, утвердила. – Это твой мотоцикл – я знаю, потому что у тебя есть права на вождение и опыт – один, ты не раз говорила, что у тебя стоит мотоцикл, просто ты редко на нем катаешься теперь – два. Так что у меня преимущество и тебе меня не одурачить! – она показала кончик языка, горделиво скрещивая руки на груди, с видом геройского героя, сию секунду разгадавшего тайну мира сего.       – Ну да, конечно, – со счастливой улыбкой согласилась Харука. – После того, что я тебе уже рассказала, было бы трудно придать здесь другой облик вещам. Я стала кататься очень редко, но сегодня мне действительно захотелось встретить тебя и проехаться куда-нибудь вместе. Как ты на это смотришь, Усаги-чан?       Усаги довольно-довольно закивала головой.       – Кстати, смотри, Харука-чан, – попросила она, оттягивая в сторону ворот своей коричневой куртки и обнажая шею, затянутую тонкой черной полоской. – Тату-чокер. Один из моих любимых. Мне стало немного грустно из-за того, что по времени пришлось отвязывать все шарфы, поэтому я решила развеселить себя, надев вот это. Мне идет?       – Очевидно... – протянула Харука, и в глазах ее, пока она повторяла движение со своей кожанкой, блестели такие смешинки, что удержаться от громкого хохота становилось сложнее и сложнее – с каждой секундой в геометрической прогрессии. – Мы сегодня совпадаем даже больше, чем обычно, Усаги-чан?       Похихикивая в кулак, Усаги протянула руку, дабы самолично потрогать точь-в-точь такой же, как у нее, тату-чокер на шее Харуки. Украшение оказалось реальным, и так шло Харуке, визуально удлиняя ее и без того не короткую шею, что Усаги и замерла в облюбованной позе, улыбаясь широко и искренне.       – Харука-чан... – только и сказала она секунд через тридцать созерцания. – Ты подумай, как забавно вышло. Тату-чокеры у нас у обеих... здорово, и я не могу сказать, как же сильно мне это нравится!       Восторженно крикнув, Усаги зажмурилась и скоропалительно выговорила:       – Хочешь шоколадку?       Харука недоверчиво изогнула бровь, вкупе с этим прищуривая один глаз, на что она развела руками, пробуя подчеркнуть очевидность происходящего.       – Ну, шоколадка, Харука-чан, – взмахнув руками снова, уточнила Усаги. – У меня есть нетронутая шоколадка, которую я планировала втихаря схомячить на курсах. Даже две. Ты будешь какую-нибудь? – дотянувшись до дна своих карманов, она вытащила и из одного, и из второго шоколадки – маленькие такие, карманного формата. – У меня есть... белая шоколадка с кокосом и миндалем, а еще... конечно же! Просто с орешками – фундук или какие там орешки кладут в шоколадку такую?..       – Могут и фундук, – без погружения в конкретные подробности, подтвердила Харука.       – Чего на меня так смотреть, а, Харука-чан? – нетерпеливо спросила Усаги, перекидывая шоколадки из руки в руку. – Это же просто шоколадки – даже не распакованные, если ты вдруг о чем-то таком. И в карманах у меня мусора не бывает – сегодня точно не было. Будешь?       Харука рассмеялась.       – Извини, Усаги-чан, просто меня давно никто не угощал шоколадками, особенно посреди улицы. Как-то я больше сама привыкла других людей подкупать таким образом.       – Так тебе везет на людей, расположение которых можно так заслужить? – поинтересовалась Усаги. Даже вытаращилась немного, но не то чтобы глаза прямо из орбит вылезли. – О, здорово... у меня обычно все категорично: либо людям ничего такого не нужно вообще, либо на одних шоколадках я далеко не уеду. Зато мы можем вот как поступить...       Усаги замерла, уставившись на две шоколадки, и Харука подсказала:       – Мне, если можно, ту, которая ореховая и просто молочная.       Кивнув, Усаги развернула обертку указанной сладости, спрятав вторую в раскрытый карман (она забавно оттуда торчать взялась, словно подглядывала), приподнялась на носочки так, что даже пошатнулась, и Харуке пришлось срочно ухватить ее за талию, проскользнув рукой под курткой, зато по мягкому свитеру. Улыбнувшись, Усаги подтянулась еще, и Харука наклонилась немного вперед, пряча их лица за своей косой челкой, за шариками и хвостиками из пахнущих репейником золотистых волос.       Протянув шоколадку, Усаги дождалась, пока Харука откусит кусочек (и медленно же так, словно время тянула, хотя...) и только тогда вернулась в нормальное устойчивое положение, отламывая свою причитающуюся плитку и засовывая ее в рот. Ну, как засовывая... не как кучу конфет за раз, а с куда большей расстановкой, аккуратностью.       «Харука-чан... – подумала Усаги, пока они с Харукой синхронно жевали шоколад, и улыбнулась все же – не смогла не сделать этого. – Ты как?.. Вот ты же точно время тянула! И это ее еще не угощали... да чего там: здорово постояли, дыша, в буквальном смысле, одним воздухом – носами чуть не столкнулись. Забавно...»       – А теперь – поедем? – осведомилась Харука, предлагая черно-желтый шлем – они оба были одинаковые, что тот, в котором она приехала, что другой.       Усаги радостно закивала.       – Ага, сейчас... только шоколадку доедим, ум? – и, отломав себе еще кусочек, вручила оставшийся вместе с оберткой Харуке. – Ты согласна?       – По крайней мере, не имею ничего против.

***

      Усаги сидела на низеньком диванчике с кроваво-красной обивкой и молчала не меньше десяти минут, вслушиваясь в окружающую обстановку и покачивая закинутой на соседнюю конечность ногой. В бежево-розовом мягком и тонком свитере, таком, что светленький лифчик немного просвечивался, в узких черных брюках и со своими любимыми оригинальными оданго она медленно попивала апельсиновый сок из большого прохладного стакана и помалкивала.       В одном из баров квартала Гиндзе* было немало людей, стояла зазывающая полутьма и столики занимались в определенном порядке: один пустующий, два – забитых. Отдых тут находили и шепчущиеся парочки, и довольно большие развеселые компании – каждый получал желаемое, и в общем-то никто никому не мешал.       Потягивая свою алкогольную «Мидори Коладу»**, Харука не уставала посматривать на молчаливую Усаги, по-видимому, расслабляющуюся как-то особенно: через такое вот молчание в волнами накатывающем гуле.       «А все-таки ты очень красивая, Усаги-чан...» – скосившись в который раз, подумала Харука, не находя грусти в сине-голубых глазах, не определившихся с глубиной и яркостью. Усаги была спокойной, пару раз трогала свои губы, выглядевшие сегодня немного странными, но продолжала бессловно нежиться в обстановке шумного бара.       – Усаги-чан? – решила позвать Харука, когда стакан с «Мидори Коладой» наполовину опустел, а от апельсинового сока Усаги осталось толщиной со стекло озерцо на самом дне. – Ты молчишь буквально с тех пор, как мы приехали в этот бар. Я слишком быстро ехала и ты испугалась? Или случилось что-то другое, что у тебя настроение поменялось?       Усаги помотала головой: не отчаянно, не расстроено, а больше лениво, как будто ее вырвали из важного созерцания или сна. С каждым поворотом действие становилось все быстрее, словно она показывала, что очнулась от своей непонятной полудремы и готова вести разговоры и бодрую жизнь.       – Даже не шути так, Харука-чан: кататься на мотоцикле мне понравилось до безумия в кончиках пальцев. Да у меня мурашки бегали даже по коже головы, и волосы под шлемом от счастья шевелились! – выбрав светлый голубой цвет, глаза Усаги заискрились фактически, когда она это говорила. – Я люблю быструю езду, достаточно, чтобы вопить от блаженства, а не от ужаса.       – Тогда что? – сделав небольшой глоток «Колады», спросила Харука. – Просто для меня это немного странно: я привыкнуть успела к другому твоему поведению, вот и допытываюсь.       – Я понимаю, – согласилась Усаги, прикрывая глаза. – Просто... в таких полутемных барах я люблю определенное время молчать. Ты никогда не заостряла внимание? Ты сидишь за столиком, на каком-то низком диванчике, вокруг тебя полутьма и много других людей. В барах гул особенный, не такой, как в кофейнях, кафе... он точно более назойливый, будто жужжание пчел из нескольких ульев сразу, но, с другой стороны, и как-то по-особенному действует. Это очередное мое странное суждение, – она улыбнулась, посмотрев на Харуку.       – У меня тоже может быть. Сказать? – Харука тихо засмеялась: она еще предложение выговорить не успела, а Усаги уже довольно закивала, в самом своем стиле «живчика», готовая поглощать информацию, как губка или записывающее устройство. – Когда мне очень надо что-то написать, а ничего не получается, хоть в доску расшибайся, я отправляюсь в какое-нибудь довольно шумное место: в бар или в кофейню, такого вот рода. И там я сижу со своим смартфоном, думаю, вслушиваюсь, через полчаса (максимум) уже полностью отключаюсь от мира – и мысли текут удивительно свободно. Но я стараюсь прибегать к этому нечасто, дабы не переборщить и впоследствии не потерять лазейку.       – А у меня неподалеку от дома есть замечательное кафе-мороженое, – поделилась Усаги. – Там... большой зал, коричневые диванчики кожаные и огромные окна. Очень удобно изнутри за улицей наблюдать. Там потрясающее мягкое мороженое – ей-богу, самое вкусное в Токио! – эмоционально утвердила она. – И там тоже хорошо что угодно делать: я именно там однажды обнаружила в себе маленькую, но склонность к рисованию. Я ее правда так и не развила толком – не особо оно мне и нужно.       – Потому что ты открыла в себе художественную заурядность, а не гения, или по причине того, что тебе достаточно это неинтересно, чтобы не развивать и гения? – поинтересовалась Харука.       – Первое, – уверенно ответила Усаги, ставя опустевший стакан на низкий столик и закатывая рукав своего бежево-розового свитера. – Смотри еще, Харука-чан: про свой фирменный браслет я тебе рассказывала еще в самом начале нашего общения, а вот кольцо, – она покрутила рукой с вытянутым пальцем. – Оно у меня тоже серебряное. Только я его ношу на среднем пальце, когда надеваю, – мне так привычнее, ну и указательный палец у меня толще – на него оно не налезает, зато с безымянного спадает. Короче, выбора у меня особо не было, – Усаги хохотнула. – Да и выбирала я его на средний. Так вот.       – Красивое, – оценила Харука, положив руку Усаги на свою ладонь. – И кольцо красивое, и руки у тебя, Усаги-чан, красивые: с тонкими пальцами, хрупкими кистями. Я ничего не знаю по поводу высокого лба, а с рук твоих можно аниме рисовать – в смысле, в прототип брать для героев аниме.       Усаги смутилась, однако руку не убрала – не до такой степени залилась краской и перепугалась чего-то.       – Знаешь, что самое удобное, Харука-чан? – спросила она, явно уходя в сторону от дифирамбов своим частям тела.       Харука мотнула головой, отрицая.       – Что этот браслет тоненький – его удобно под одеждой прятать. Вот так рукав опустила – и готово. Ибо чокер, браслет и серебряное кольцо – это вроде уже перебор и безвкусица, нет? А просто чокер и кольцо – как бы нормально. А браслет мой любимый все равно со мной, только его никто не видит.       Харука улыбнулась, самолично пряча браслет Усаги под рукав ее свитера.       – Можно вот один вопрос, Усаги-чан?       Усаги согласилась, хоть и брови ее дрогнули – хотела нахмуриться.       – У тебя сегодня губы немного... странно выглядят. Ты их не обветрила, случайно? – Харука чертыхнулась, по своему личному поводу, продолжив шепотом. – Почти как я свои... ноют немного. Начинается.       – Да нет, Харука-чан, – Усаги негромко рассмеялась – заливисто так, но вместе с тем в меру осторожно, не безудержно. – Я это... вычитала в журнале про «эффект зацелованных губ». Как-то давно слышала, и вот опять увидела – тут же решила его сделать. Стояла, вбивала помаду в губы подушечками пальцев – это один из способов. Ну и... – она показала рукой на губы. – Что вышло, то вышло.       Харука придвинулась ближе, приобняла Усаги за плечи и наклонилась к ее уху – полутьма придавала всем ее действиям другой оттенок как от первого лица, так и со стороны любого наблюдателя.       – Зачем сразу пальцами вбивать, Усаги-чан?       Усаги вспыхнула и попыталась вжать голову в плечи, нелепо улыбаясь, но передумала в последний миг и просто замерла, слушая обволакивающий шепот Харуки.       – Если тебе было так надо, то я могла бы с легкостью обеспечить тебе эти самые зацелованные губы. Только не слишком: в переборе они сродни обветренным, и лишних неприятностей я тебе не хочу.       – Ну... – протянула Усаги, поворачиваясь к Харуке, когда она отдалилась. – Я только посчитала, что настоящие зацелованные губы будут выглядеть слишком натурально – это уже не подмазывание под эффект с какими-нибудь целями, а такие... прятки за него. И еще забавно вышло с нашими тату-чокерами одинаковыми, – брякнула она, дабы чего-нибудь добавить, вызывая улыбку своим неумением реагировать на откровенные предложения. – Скажи?       Харука кивнула.       – Есть что-то такое, Усаги-чан. В том плане, что тату-чокеров, конечно, вагон и маленькая тележка всюду, но в один день, одна и та же модель чокеров – вот это уже интересно. У меня в голове даже воспоминание всплыло: когда мне было четырнадцать, я сильно замечтала о татуировке, но мне ее запретили, причем довольно категорично.       Усаги распахнула глаза, слушая во все уши, – по ней и видно было.       – А хотелось аж до чесотки. Я тогда подумала – и нарисовала себе желанный рисунок маркером на запястье. Где и хотела тату набить.       – А что был за рисунок, Харука-чан? – спросила Усаги, склонив голову набок.       – Это... – Харука задумалась, пробуя описать словами. – Два переплетенных между собой знака бесконечность. Что-то я так долго думала... фигура на первый взгляд сложной кажется, сама разбирать стала по памяти.       Усаги вдруг посмотрела на нее удивленно и достала свой смартфон, согнулась и полезла в файлы, в папку с фотографиями, где долго и упорно пролистывала предлагаемые варианты: картинки у нее не были рассортированы по каким-то многочисленным конкретным папкам.       Наконец, найдя цель, Усаги протянула телефон Харуке.       – Вот. Это мое запястье, когда мне было пятнадцать. Я помешалась на рисунках на теле – мне не обязательно было их увековечивать, но тыльные стороны ладоней, пальцы и запястья я разрисовывала себе, как по расписанию, набором маркеров. Там один такой был... линии красиво тонко-толсто рисовал. И я сделала себе такой рисунок, после чего долго его подправляла, не давая смыться. А потом запечатлела еще на фотоаппарат, распечатала, когда появился у меня мой первый телефон, сфотографировала на него. Передавала, хранила.       Харука всмотрелась в изображение: на запястье той, пятнадцатилетней Усаги, был изображен знак бесконечность, только по левой дуге превращающийся в очертания птицы: голова, клюв и как бы раскрытое для полета крыло.       – Удивительно... – сказала Харука, возвращая смартфон. – Честно, Усаги-чан: по-своему так странно. С разницей всего в год, и именно знаки бесконечность... ведь нарисовать можно было что угодно. Как мне, так и тебе. У меня с этим рисунком была история... изображения маркером – их же попробуй отмой. И мне когда ударило что-то в голову, я захотела другое нарисовать – никак не могла этот отмыть, хотя чем ни терла. И моя подруга постоянно надо мной прикалывась, да просто по-черному стебалась: «Мылом пробовала? А спиртом? А одеколоном? Поздравляю – твои мечты о татуировке сбылись».       Усаги прыснула с хохота, причем в кулак.       – Я тоже могу кое-чем поделиться, одной своей мыслью, кусочком мироощущения, когда мне было шестнадцать: я была уверена, что все люди, которым хотя бы по двадцать шесть – старики, – Усаги скривилась, но не злобно так, не угрюмо. Просто покривилась. – Честно, Харука-чан: знала как будто на сто процентов. А теперь, анализируя свое собственное поведение в этом возрасте... поведение своих друзей... – она хихикнула. – Мне на сто процентов смешно.

***

      Харука не просто привезла ее к самому дому, но и вызвалась проводить до лифта. Или до дверей квартиры. Усаги три минуты назад неохотно разжала руки и разомкнула объятия, слезая с желто-черного «железного коня», и теперь упорно предлагала Харуке проехаться с ней до одиннадцатого этажа. Харука не особо упиралась.       Когда двери лифта с тихим шорохом закрылись, Усаги встала перед Харукой, приподнялась на носочки и осторожно поцеловала ее в губы, пользуясь моментом и доверчиво так, как щенок, заглядывая в глаза:       – Харука-чан, – тихо-тихо, не принимая устойчивого положения, позвала она, – а насчет зацелованных губ... я была бы не против, если только чуть-чуть.