Нимфы дождливого города

      – Харука-чан, – шепотом позвала Усаги. Телевизор доносил информацию еще тише, так что ее голос отлично можно было разобрать. – Харука-чан, ты спишь?       По «ящику» мелькали картинки недавно вышедшего фильма «Раскрашенная кожа 2»*: не особо отличимый от первой части, фильм с некоторой примесью откровенных сцен, трогательной историей демонов в связке с людьми и довольно красивой актрисой на одну из главных ролей – Демона Лисы.       – Уже нет, – таким же шепотом буркнула Харука, приоткрыв один глаз. Как недовольная разбуженная кошка, которая не особо радовалась тому, что ее потревожили, но была недостаточно зла, чтобы сразу приступать к разборкам: разжененная там, обленившаяся сям, довольная тем, что хоть и осталось в прошлом, а все равно досталось ей.       – Я тебя разбудила? – не повышая тона, спросила Усаги, продолжая перебирать мягкие светлые пряди: Харука только этим и наслаждалась последние полчаса под не самый лучший видеоряд: так она оценила фильм после часа монотонного наблюдения за происходящим.       «С каждой минутой развития событий все... страннее и скучнее, – тридцать минут назад констатировала она. – А я почему-то думала, что, раз они дошли до того, чтобы выпустить вторую часть, они придумают более оригинальный сюжет, а не с незначительными изменениями повторят первый фильм».       – Почти да, – куда более уклончиво и менее ворчливо ответила Харука, переворачиваясь на бок и возвращаясь к наблюдению за происходящим. – Что хорошо в совместном просмотре этого чуда с тобой, Усаги-чан, так это то, что я люблю, когда мне трогают волосы: гладят, перебирают. А шанс выпадает не слишком часто.       Усаги захохотала в голос.       – Чего ж ты раньше не сказала, Харука-чан? Я как раз обожаю гладить – мы бы нашли друг друга еще на множество совместных вечеров под любую ленту. Говоря честно, когда я кого-то глажу, мне буквально все равно, что вещает ящик. Чжоу Сюнь красивая – ничего не скажу, а ряд сам... так себе. Ну и Ян Ми довольно симпатичная – вжилась неплохо в свою роль Демона Птицы. А еще у тебя краска слезает с волос, Харука-чан, – добавила Усаги, поддевая пальцами тоненькую чернеющую прядь челки.       – Я знаю, – ответила Харука, возвращаясь на спину. – Как-то халтурно вышло в этот раз... может, спутник наш был не в той фазе или я с днем ошиблась чисто по собственной вине – как-то краска считай через месяц всего – и стремительно чего-то лезет, быстрее, чем обычно. У тебя же тоже краски хватает примерно на восемь недель, Усаги-чан?       – Обычно да, – подтвердила Усаги и наклонилась к Харуке, демонстрируя макушку. – Харука-чан, у меня же еще краска не облезла до вот этих ярко-черных корней, когда неясно, это уже все или задумка по типу мелирования?       – Да нормально, – вглядевшись, сказала Харука. – Тебе повезло, а мне надо уж как-нибудь записаться и перекраситься по нормальному. Или плюнуть на это?       Вопрос мог быть риторическим, но Усаги на всякий случай пожала плечами.       – В смысле... похожу от силы до середины ноября – потом и покрашусь. Вроде как к новогодним праздникам оно еще сохранится неплохо. А, Усаги-чан?       – Спроси еще раз после, – попросила Усаги, не отвлекаясь от перебора волос Харуки. – Я, когда ухожу в кафуней, совершенно перестаю соображать по каким-то вопросам – балдею, словно от наркотиков, и все у меня красиво, и радужно, и расфокусировано... – она тихо посмеялась. – И в сон меня начинает клонить. Других после секса клонит, а меня – от кафунея.       Харука прищурила один глаз, недоверчиво глядя на Усаги.       – Так, Усаги-чан, сначала этот твой кафуней, о котором я знаю ровно ноль, потом секс – в порядке этой, очередности, – и улыбнулась, пока Усаги уверенно и верно заходилась от накатившего хохота.       – Харука-чан, кафуней – это слово из португальского языка. Или даже определение... – задумавшись, Усаги потянулась, было, прижать палец к подбородку, но передумала. – В общем, это значит нежно гладить волосы любимого человека. А я беру просто про гладить – люблю кафуней.       Разговор о сексе не завязался – фильм перевернулся на финальные события, с жертвами и довольно терпимыми спецэффектами, и Усаги отвлеклась от глажки светлой головы Харуки, потянувшись к недоеденной пачке острых чипсов, которую они опустошали вместе первую половину фильма. Харука, усевшись, деловито отобрала пачку себе и под недлинное капризное сопровождение в итоге уместила еду между ними, чтобы всем было удобно.       Дождавшись заключительных титров, Усаги вымазанными в оранжевую приправу руками нащупала за своей спиной пульт и вырубила «ящик». С самым нахальным видом отобрала нераздельную пачку и после тщательных поисков урвала оттуда остатки раздробившихся чипсин – засунула в рот и взялась жевать с чистейшей, как вода в ручье, совестью. Впрочем, Харука и не обиделась: опять вернула пачку себе и высыпала в рот ту мелкую мелочь, что вообще оставалась.       – Распределили, в общем, – хихикнула Усаги.       Харука кивнула:       – Я, конечно, за романтику в стиле «и они разломали последнюю чипсу надвое», но только пока она не выходит за рамки любовных историй на страницах тоненьких книжечек – и не более того. Так что даже не пытайся меня уговаривать, Усаги-чан, – предупредила Харука и подмигнула – ну так, для очерчивания граней обстановки.       – Бе, – Усаги скривилась. – Не люблю я все эти романчики – тоненькие, с маленькими страничками. Ну... мне кажется, они хороши, когда тебе пятнадцать лет и ты о любви имеешь одно представление. А потом... совсем нет. Скажи мне прямо в лоб, Харука-чан: вот ты веришь в то, что можно влюбиться в насильника? В человека, который над тобой издевается, – хоть в моральном, хоть в сексуальном плане.       Харука вытаращилась на Усаги так, словно она призналась в чем-то ужасном... что она резала себе вены в ванной, подкладывала в школе кнопки учителям и еще успела за свою жизнь задушить пару-тройку особенно противных человек.       – Знаешь, Усаги-чан... – Харука хмыкнула, возвращая глаза в их нормальное положение – в глазницы, а не за их пределы, как в аниме. – С моей-то привычкой всех людей с самого начала делить да убирать по максимуму тех, кто мне не нравится, кто проявляет ко мне... не те поползновения, которые меня устраивают... мой ответ «нет», в общем.       – И мой, – согласилась Усаги. – А вот Макото-чан верит. Буквально во все, что в таких книжечках пишут... она такая высокая, ростом примерно, как ты, может, и плечи у нее широкие, и сложение такое крепкое очень – понимаешь, как будто она боксом долго занималась или просто борьбой. И на Деймос она, бывает, кричит последними словами, но... – Усаги пожала плечами. – В перечне со всем этим еще и ее ужасная романтичность. Железобетонная аж.       – Есть другая причина, почему ты ее упомянула? – ерзая по дивану, спросила Харука. Она повернулась, находя на подлокотнике свою «водолейную» кружку и проверяя, сколько на дне осталось чая.       «Игра не стоила свеч...» – в тот же миг оценила Харука, выливая на язык несколько крупных капель, – кружка была фактически пустой, и это осталось единственным, что от нее можно было получить.       – Ну... – беспечно ответила Усаги, с носом прячась в пачке чипсов и разочарованно вздыхая: даже крошек не осталось. – Я думаю вот о чем по поводу этого косяка с насилием (больше с сексуальным – оно же самое популярное): ведь за чувства отвечают гормоны: счастье – гормон, и грусть, и веселье, и возбуждение – да все. А насилие в первую очередь с чем ассоциируется? Со страхом – ведь насилие связано еще и с болью, а ее на подсознательном уровне организм боится. И по логике мозг должен попросту блокировать выработку гормонов того же счастья или возбуждения – какое, если на первое место выходит страх! Глупость! – она эмоционально всплеснула руками.       – Усаги-чан? – позвала Харука, выразительно выгибая брови и глядя пристально, так, словно у нее из глаз должны были вылететь два смертоносных лазера и в списке необходимостей находился точнейший прицел. Миллиметр в сторону – ненужная смерть.       – Что?.. – вполне себе убедительно осведомилась Усаги в ответ, с умным, в меру зазнайским видом. – Я не... а!       Махнув рукой, она сползла пониже, так, что ее голова проехалась по голой стенке, а ноги сползли с края разложенного дивана. Усаги потянула за собой Харуку, примостилась на ее плече, будто там был ее личный укромный уголок, и зажмурилась, как кошка, собираясь сладко спать.       – Усаги-чан!       – Ты всегда добиваешься своего, обходя любые факты, мешающие тебе достичь цели? – ворчливо поинтересовалась Усаги, приоткрывая один глаз и изо всех сил стараясь сойти за очень сонного человека, разбуженного несправедливой судьбой в чьем-то конкретном лице. – Ум, Харука-чан?       Харука негромко засмеялась, и ее плечо задергалось – лежать стало неудобно, однако Усаги не сдалась. Потерпела еще секунд пять – и дождалась благословенного покоя, на который она и пришла.       – Вроде как да.       – Я про гормоны сказала, что думала, правда, не отмазывалась даже, – уточнила Усаги. – А вообще... да, я упомянула Макото-чан не случайно: она просто моя... лучшая подруга, получается, и не то, чтобы из-за общения с тобой я стала пренебрегать ею – да нет, мы не очень часто встречаемся. С тобой – чаще хотя бы на неделю, – добавила Усаги, отойдя на сантиметр от темы высказывания. – Я о себе больше думаю, и о Макото-чан – как бы в связке с этим.       Усаги поводила головой по плечу, оказалась недовольна и села. По крайней мере попробовала, поскольку Харука потянула ее обратно, предлагая другое плечо: мол, их целых два, и сторон – две. Усаги недолго подумала и, перебравшись через Харуку, устроилась на ее плече с другой стороны.       «Так кажется правда немного удобнее...»       – Ты же успела узнать мой характер, верно, Харука-чан?       Харука кивнула, не заставляя Усаги долго томить ее вопросительным взглядом.       – И... я же не просто так живчик и болтушка – в пустоту, я и об эмоциях своих сообщать привыкла довольно ясно. Вот если я раньше влюблялась – об этом обязательно знали лучшие мои друзья. И порой не лучшие... пусть фотографиями украшать свой дом я перестала довольно быстро, язык мне никто не связывал. А ты... – Усаги влюбленно погладила пальцами щеку Харуки. – Ты, Харука-чан, для меня как некто сокровенный, таинственный – такое чувство, о котором мне рассказывать не хочется никому. Только спрятать и защитить – и чтобы никто не мог мне помешать.       Харука прижала Усаги к себе покрепче.       – И ты чувствуешь себя из-за этого несколько не в своей тарелке?       Усаги согласилась и тут же перебила, спеша поделиться появившимися словами:       – Верно. Ты точно мысли мои прочитала, Харука-чан.       – Ты не обидишься, если я скажу, что это было не слишком сложно? – на вопрос Харуки Усаги поспешила помотать головой, не покидая плеча. Тонкая прядка ее волос улеглась на доступный кусочек кожи, обнаженной вырезом свитера, и взялась за щекотку – Харука улыбнулась, доставая ее оттуда. – Я вот... все еще не совсем в ладах со своими чувствами. Усаги-чан, я три года к психологу ходила, чтобы в себе разобраться и, наверное, как-то изменить собственные принципы, чтобы решиться в девушку влюбиться – в тебя, к примеру. И я ощущаю себя... похоже, как будто в другую емкость легла и еще не освоилась. Я же тебе говорила: был у меня принцип барахтанья на мелководье, а тут словно большие воды...       – М-да... – Усаги хмыкнула. – У каждого свои проблемы и свои собственные стычки с потявкивающим восприятием. Ты правда боишься в меня влюбляться, Харука-чан?       Харука отрицательно покачала головой.       – Я несколько дней назад была у Хотару, и сказала ей ближе к концу нашей беседы примерно следующее: с каждым днем этого становится во мне все меньше и меньше. Она тебя не знает, Усаги-чан, она предполагала поверхностно – так, как ей позволяли обстоятельства, а я думаю над чем... – Харука помолчала, сжимая губы в тонкую линию, и благодарно поцеловала Усаги в макушку. – Не в тебя. Совсем. Это просто именно отголоски того, как и какой я была раньше. Знаешь, Усаги-чан... может, оно и высокопарно, но я честно: может, у меня были бы совсем другие ощущения, если бы влюбленность не долбанула меня носом в тебя. Правда.       – А знаешь, что самое страшное на мой взгляд, Харука-чан? – спросила Усаги, обнимая Харуку за талию. – И в отношениях тоже.       Харука мотнула головой.       – Трезвость. Она вырывает тебя из мира иллюзий, где тебе хорошо, как из утробы плод вытаскивают, так и она. И жизнь твоя после нее меняется. Вот ты любила раньше смотреть романтические мелодрамы, а тут до тебя со всей трезвой черствостью доходит: и как раньше мне могла нравиться эта мыльная чушь?! А еще хуже, – на мой взгляд – когда трезвость приходит в отношения, и ты начинаешь думать: как я раньше могла (мог) терпеть рядом с собой этого урода?! Со мной такого не было, и, мне кажется, если оно случится, я умру от разочарования, от напрасно растраченной любви, ушедшего впустую времени.       Усаги вздохнула, помолчала и добавила, разряжая атмосферу:       – Кстати, про мелодрамы я пережила на себе.       – Хм...       Харука какое-то время ничего внятного не говорила, лежа спокойно, как заснувший истукан. Минут пять прошло, за которые Усаги раз десять на нее посмотрела, когда Харука все же перешла к ответу, по-видимому, обдумав наиболее важные положения.       – Мне за счет того сложнее, Усаги-чан, что я большую часть своей жизни считала себя трезвой, с незамыленными глазами – четко все, более-менее обстоятельно, без этих... с сарказмом, розовых пузырей и иной темной атрибутики. Но все-таки... от разочарования никто не застрахован – его я испытывала. Пусть не в отношениях – к ним я особо не стремилась, но несколько раз в жизни было, и чувство не из приятных. Я же под дождем проливным, осенним особенно, полюбила гулять по-дурацки не от всего хорошего, а от того, что не раз и не два душу кошки выдирали нехило, с мясом.       – Чего там... – Усаги издала какой-то нечленораздельный звук прямо Харуке в плечо, похожий на такое... посапывание, молчаливое возмущение. – Я будто от того, что мне делать было нечего: квартиру мне купили и обустроили, работу сразу дали воплощенную из личной мечты. Брось, Харука-чан, я тебя отлично в этом понимаю... Харука-чан!..       – А? – с самым непричастным на свете видом спросила Харука, покручивая в руках самовольно извлеченную из оданго Усаги шпильку.       – Что это будет? – требовательно, но с рвущейся наружу улыбкой поинтересовалась Усаги в ответ, опираясь на руки и оставаясь в таком положении. Она точно хотела броситься в охоту за украденной заколкой, но ей было чересчур лень двигаться с места или поднимать руки.       – Кафуней, – с прежним выражением лица ответила Харука и тихо, заливисто рассмеялась. – Я тоже хочу попробовать именно кафуней, а не скучно и неоригинально гладить кого-то по голове. Если ты хочешь, конечно, а иначе... – Харука протянула ладонь с приютившейся на ней одинокой шпилькой.       Усаги хмыкнула, фыркнула и попыталась улечься на колено Харуки, когда услышала (и тут же разочарованно выдохнула, сделав губы «бантиком»):       – Можно еще чего-нибудь поставить. Только давай в этот раз видеоряд поувлекательнее?       Задрав голову, Усаги посмотрела на всю такую веселящуюся, искреннюю и просящую о большем Харуку и буквально с каменным выражением лица недовольной кошки выдала:       – Ладно. Я только надеюсь, что у тебя это на качество кафунея не влияет, Харука-чан? А то у меня – да, под интересное что-то не так все это дается, больше под умиротворяющее.       – Я запомню, – пообещала Харука и мотнула головой, давая ответ на уже заданный вопрос.