Нимфы дождливого города

      Вы заявляете громогласно и открыто: «ЛГБТ*-сообщество – ошибка природы! Запретить их!» Вы считаете, что быть лесбиянкой, быть геем – противно и неправильно, что это противоречит законам, которые вам нравится видеть в мире.       Но ответьте мне в обход своих собственных истеричных криков – что тогда правильно и хорошо? Насилие в семьях – идеальный вариант «нужного» общества? Педофилия, ломающая жизни и характеры детей, не готовых ко всей черни мира? Что делают вам представители ЛГБТ-сообществ?! Они никого не агитируют вступать в свои ряды, но они хотят существовать наравне со всеми – и это правильно, это должно иметь право быть. Если человек – часть ЛГБТ, то он не становится от этого хуже. И вы обязаны задуматься над этим.

***

      У дружбы тоже бывает конфетный период. Вы понимаете, почему не "-букетный".       В конце концов, дружба – тоже вид отношений. Она не подразумевает страсти пошлой, той, что нам выдают за истинную, но часто порождает страсть платоническую – на самых началах, подобно старту сплава по реке.       Это уж потом начинаются пороги, и, как у отношений более привычных, «прекрасные друзья» заменяются «никчемными эгоистами». Все – конфетный период заканчивается.       Но, пока он есть, вы будете улыбаться друг другу, и каждый день, каждая встреча с новообретенным другом станет каким-то праздником: разумеется, с подарками и салютами. Только после всего этого сердце медленно остынет – и тогда станет ясно, как далеко сможет ваша зайти дружба.

***

      Молодой, полный надежд и амбиций актер первый раз вышел на сцену в премьерный день своего первого спектакля. В зале сидел один зритель.

***

      – Отчего ты плачешь? – спросил Белый Банни молодую женщину, сидящую на скамейке под дождем. Он попытался забраться, запрыгнуть, но скамейка оказалась слишком высокой.       Женщина смотрела вдаль, сжимая в руке раскрытый кулон с фотографией мужчины.       – О безвозвратном.       – Почему?       – Что за глупые вопросы ты задаешь? – апатично спросила женщина. – Странный... я тоскую о том, чего не вернуть. Кого...       Кулон в ее руке захлопнулся. Женщина сжала кулак.       – Зачем об этом тосковать? – поинтересовался Белый Банни и вновь попробовал усесться с ней рядом.       Она заметила его в этот раз: подняла, усадила сперва к себе на колени, поправляя маленький черный жилет, красную бабочку, небольшой цилиндр между длинными пушистыми ушами.       – Зачем? – повторил Белый Банни свой вопрос.       Женщина задумалась.       – Потому что оно ушло и больше никогда не вернется. Я стала чужой для человека, которого очень любила: вот и горюю о том, что безвозвратно утратила.       – Но разве есть смысл горевать о том, чего больше нет в жизни?       Женщина встрепенулась, едва не сбросив Белого Банни с колен. Он попытался вцепиться лапками в краешек ее плаща, чтобы удержаться.       – Конечно, есть! – гневно заявила она. – Ты глуп, если не понимаешь этого! Ведь я оставила позади самые счастливые дни своей жизни!       – Разве? – спросил Белый Банни, хлопнув голубыми глазами. – Ты уже знаешь всю свою жизнь наперед, чтобы говорить, что те дни были самыми лучшими?       – Что это ты имеешь в виду? – недовольно осведомилась женщина.       – Ты оставила безвозвратное в прошлом, нет смысла о нем тосковать, – повторил Белый Банни, сжимая лапками три пальца на руке женщины. – Но нельзя и забывать, что твоя жизнь не закончилась и вся Жизнь продолжается – если ты не пойдешь дальше, то как узнаешь, были ли те безвозвратные дни – лучшими в твоей жизни?

***

      – И это все твои работы? – поинтересовалась Усаги, не отрывая взгляда от монитора и с некоторой долей разочарования обнаруживая, что файлы в папке закончились – она все просмотрела. – Ум, Харука-чан?       – Да, – отозвалась Харука из коридора. – Но тут кусочки и с довольно большого промежутка времени, в том числе и самое раннее. Не папка, а меню суши-бара – все и на любой вкус, плюс в небольших количествах, дабы распробовать особенности блюда, но не объесться до икоты.       – А ты мне про все расскажешь? – перевернувшись на стуле, выкрикнула Усаги Харуке в спину, вытягивая ноги и руки с выражением чертовского блаженства на лице. – Харука-чан? Про все?       – Ну... – Харука тянула один слог столько, сколько могла держать загадочную паузу: пока добиралась до дивана и щедро, до блеска и жирноты намазывала губы гигиенической помадой. Труба заканчивалась. – Если тебе интересно, Усаги-чан, то я могу рассказывать: говоря честно, не помню, когда приходилось с кем-то делиться подробностями того, что да как здесь.       – А мне интересно, – исчерпывающе заявила Усаги, закрывая крышку ноутбука и соскакивая на пол. По пути к дивану она успела задеть Артемиса, решившего погулять по комнате, извиниться, выдрессировать его так, чтобы он ходил вокруг ее ног с назойливым видом – и Усаги все же оказалась на диване, растянувшись на нем с видом готового к любым подробностям слушателя. – Помада, Харука-чан?       – Ага, – Харука усмехнулась, правда не особо весело. – У меня недостаток такой, Усаги-чан, неудобство большое: быстро обветриваются губы с того момента, как погода делает крюк в холода. И они... опухают, шелушатся, вот эту кожу постоянно тянет зубами убирать, – она цыкнула и скривилась. – Очень весело. Главное, что приходится постоянно мазать их помадой. Как только я начинаю думать, что все прошло и можно расслабиться, мои губы начинают в агрессивной форме доказывать мне обратное.       – Эффект зацелованных губ? – сочувствующе спросила Усаги, пока Харука кое-как растягивалась на узком диванчике рядом с ней.       Пришлось подвинуться: фыркая, как та самая злая потревоженная кошка, в которую ей нравилось играть рядом с Харукой, Усаги подобрала под себя ноги и попробовала положить голову на спинку дивана – не самый удобный выбрала метод. Харука устроилась рядом с ней, предлагая плечо в качестве опоры, однако за пару секунд до этого Усаги нашла свой личный выход: прижала колени к животу, обняла небольшую декоративную подушку, выбранную наугад, и принялась смотреть на Харуку прежними глазами, готовая слушать.       – Он... – Харука чертыхнулась. – Только ты его себе, Усаги-чан, рисовала, а у меня губы пухнут самовольно даже когда я по ночам ни с кем по углам не целуюсь. Или днями – тут же время суток не играет особой роли?       – Зато тебе было бы удобно скрываться, если бы ты впрямь целовалась с другими так часто и много, – Усаги улыбнулась чуть беспечно. – А у меня другая проблема открывается с приходом холодов, Харука-чан: у меня обветриваются руки. Так сильно, что они все краснеют, и вот... эти некрасивости как на ладони. Страшно глянуть. И мне тоже приходится до жирноты мазать их кремом увлажняющим, смягчающим (по очереди), чтобы этот эффект постепенно снять. И долго-долго втирать... – Усаги вздохнула, сохраняя обреченный вид. – Порой уже надоедает руки массажировать – а приходится, пока крем полностью не впитается.       – И из-за этого крема не все сделаешь, часто надо идти смывать ради пустяка, потом опять – да? – уточнила Харука, и Усаги поспешила кивнуть. – Та еще фигня, Усаги-чан, согласна: ничего приятного в этом нет.       – Да ладно, – Усаги деловито хмыкнула. – Губы, Харука-чан, ничуть не лучше: я же хоть и не с завидным постоянством, но обветривала их: они же... так зудят дико и болят, и как будто все горят огнем геенны какой-нибудь. Брр... руки, конечно, тоже, но я все же не скажу, что кому-то везет больше или меньше. Харука-чан... а что там, ну, с работами твоими?       – А, работы, – протянула Харука, переподбирая под себя ноги для удобства. – Ну вот смотри, Усаги-чан... в папке этой лежали, как я уже сказала, кусочки того, что я писала, но с разных лет и разных периодов. Хм... по-своему, – как бы исправилась она. – И многое очень усечено. Взять даже кусочек про ЛГБТ-сообщества и отношение к ним большинства мировой составляющей – на деле это был такой... плохой набросок завлекаловки, пролога для опуса, ибо... натуральный размер этой вещи – три страницы сплошных рассуждений, она представляет из себя довольно разобранную статью, четкую, с соблюдением всех правил композиции по жанру... правда, в свое время (три года назад) я опубликовала ее в журнале под псевдонимом – знаешь ли, тема достаточно резкая, а мне не столько не нужны проблемы (псевдонимом от них шибко не укроешься), как не нужно вгонять свое имя в рамки: вот, Харука Тено пишет только в этом направлении. Я практически в любом могу и заинтересована в том, чтобы на меня не вешали бирку.       – Харука-чан, – позвала Усаги, позу менять и не думая, – а вот можно спросить?       Харука развела руками с умным видом, давая понять, что разрешает сразу бить в лоб, обходя заискивающее это «можно-нельзя».       – Наверное... легче писать про то же ЛГБТ-сообщество, когда ты сама – его часть. Хоть сколько-то. Или сложнее, наоборот, потому что как бы затрагиваются твои личные ощущения и ты сама?       – Только берясь за журналистику и вообще написание, я мечтала однажды дать интервью, – с улыбкой пошутила Харука. – Что ж... мечты сбываются, хоть и приличный промежуток времени спустя. Серьезно, Усаги-чан, вот это была чистая правда: приятно, когда кому-то в любых тонах можно рассказать что-то о своем творчестве, как-то обсудить истоки. Обычно я... не рвалась докучать людям, а они, в свою очереди, не спешили донимать меня.       Усаги широко и искренне улыбнулась.       – А мне вот очень интересно, Харука-чан. И я тоже абсолютно правдива – железобетонно прямо и без юмора. Я истоки обожаю зачастую даже больше самих целостных результатов, ведь готовая штука – это одно, а то, как человек ее создавал, что в нее вкладывал – словно небо от земли, совсем другое.       – Так вот... – Харука задумалась. – Легче ли? Усаги-чан, ты умеешь задавать хорошие вопросы – это в тебе есть. И я... я писала это из своего мировоззрения, по крайней мере, с активным его применением, но без собственной причастности ко всему этому. Я в то время думала примерно так (тебя еще и в помине не было в моей жизни, да и с Хотару я познакомиться не успела): ну и что, что я сплю с девушками иногда и никогда – с мужчинами? Это не значит, что я – часть ЛГБТ-сообщества, поскольку живу с этим только по причине того, что не могу жить иначе. Согласись, с такими убеждениями себя лично я не особо приплетала.       – Ну да... – хмыкнув, пришла к предложенному выводу Усаги. – Говоря за себя чисто из самой темы... ты же мне дашь потом прочитать целую статью?       Харука кивнула.       – Мне очень интересно! И вот... в самом деле: часть ЛГБТ-сообщества – это как? Быть с ними на выступлениях, знать людей из этого круга, или достаточно просто принимать все как есть и жить с тем, что ты с той ориентацией, какая есть... полной, скажем так, жизнью. Ну, не лечить себя, не морочить, как я это делала несколько лет кряду.       – И не бояться влюбляться, – дополнила Харука. – Я думаю, что-то из этого – однозначно. Артемис, зараза ты окаянная, а ну немедленно слезь оттуда! Да я же тебя сейчас!..       Как одержимая, Харука соскочила с дивана, в широкий шаг, как прыжок у пантеры, достигла стола и спихнула с ноутбука улегшегося безо всякого спроса и разрешения Артемиса. Кот возмущенно мяукнул и отправился на свою подстилку в «живой уголок», после чего Харука еще минуту за ним последила и только потом вернулась с успокоившейся душой.       – Чего ты так, Харука-чан? – миролюбиво спросила Усаги. – Он же всего лишь попытался прилечь...       – Нет уж! – почище кота полным возмущения голосом припечатала Харука. – Зараза эта и так шарится и шляется в доме, где ей взбрендит, а стол – лично моя неприкосновенная для него территория, так что пусть даже не думает дрыхнуть на моем ноутбуке и линять на крышку.       – Так он же короткошерстный? Они вроде линяют медленно и с расстановкой, – уточнила Усаги и моментально поправилась: – Насколько я знаю. А, Харука-чан?       – Все равно, Усаги-чан, – отрезала Харука. – Артемис на моем столе – запрещенное в этом доме обстоятельство. Хотя коту на это плевать, сколько я ему ни тщусь доказать, что кое-что в этой квартире для него есть такое, к чему он может только близко подойти – и все.       – Я думаю, именно это его и раззадоривает, – предположила Усаги. – Луна у меня очень любит свежее мясо, я ей его когда куплю и она учует, пока я быстро не спрятала – стоит потом и тявкает на холодильник, потому что там лежит ее сокровище. А ей туда нельзя: ни открыть, ни взять до времени.       – Не знаю, Усаги-чан, – Харука нахмурилась. – Мне легче считать, что Артемис – самая обыкновенная зараза, считающая, что все в этом мире для нее, а я – вообще личный слуга. Честное слово: наверное, мне никогда не суждено написать по собственной воле что-то прекрасное и волшебное о взаимоотношениях людей и котов.       – Зато про дружбу – можно, – с улыбкой напомнила Усаги. – Что это была за статья? Или заметка?       Харука взъерошила волосы на макушке.       – Вообще-то, это была тоже статья, и мне ее никто не заказывал: обычное рассуждение, пришедшее в голову ночью, когда я пыталась уснуть. Чего не скажу, Усаги-чан, так это из чего я его культивировала – было что-то, но за год память на мелкие мыслишки поистерлась, – Харука усмехнулась. – Зато журналам это понравилось – я смогла буквально продать статью за цену подороже, почти как на аукционе. Это ведь дружба – как любовь, как отношения, довольно популярная тема, за хотя бы кроху новизны в которой рвут с руками, ногами и иными видами существующих конечностей.       – Наверное, – Усаги хихикнула. – Я самое интересное для себя решила оставить на финал как бы, на потом... итак, странный однострочник про актера, который первый раз вышел на сцену. Что это вообще такое и... какая у него история? Честно, Харука-чан, кое-какие выводы я сделала, но мне все же гораздо увлекательнее послушать твое мнение, что лично ты в это вкладывала.       – А что ты поняла? – в лоб спросила Харука. – Давай так: сперва что ты увидела, а потом я рассказываю предысторию и вообще все, что у меня с этими двумя строчками связано. Хорошо?       Усаги согласно кивнула.       – Что ж... это была история о разочаровании?       Харука поддержала ее, чуть сузив глаза и внимательно так наблюдая. Усаги могло бы стать не по себе, если бы она немного не ушла в себя, переставая определенные моменты замечать.       – Ты ведь подчеркнула... что актер был молод и полон амбиций. Не просто старый хрыч, который решил вдруг податься в актерское мастерство, не даже человек циничный и с крепким панцирем души. «Молодой, полный надежд и амбиций...» – задумчиво процитировала Усаги.       Харука подорвалась с места, придвигаясь к ней, и расцеловала: в одну щеку, правда, но этого Усаги, вырванной из размышлений, хватило, чтобы заалеть, как невинная школьница. По любимому, в общем, в своих наилучших чертах.       – Что?..       – Спасибо, Усаги-чан, – просто поблагодарила Харука. – Это именно то, что и я вкладывала в данную строчку. Ты может и не первая, кто пришел к такому же выводу, но ты первая среди всех в том, что сразу перешла к сути, без ненужных размусоливаний, без... плутаний каких-то.       – Всегда пожалуйста, Харука-чан, – с улыбкой объявила Усаги. – А что на самом деле было у этих строчек в истории, как они появились?       – Это довольно старая работа, – сказала Харука. Она уже вроде полностью успокоилась от наплыва эмоций, но в ее глазах еще бегали радостные искры. – Когда я ее придумала и, кхм, воплотила (целая строчка, как много), мне было восемнадцать лет, и я участвовала в конкурсе однострочников в жанре ужасы. Официальный, не любительский конкурс, на который надо было посылать работы. Я и отправила. Только... – Харука хмыкнула и белозубо улыбнулась, словно оскалилась. – Мы с судьями друг друга не поняли. Моя работа даже по конкурсу не прошла: мне вернули ее с ответом о том, что я совсем не поняла темы. А ты представь, Усаги-чан, – голос Харуки наполнился небывалой эмоциональностью, порывом каким-то диким и горячим, с небывалой страстью в каждом слове, – какой ужас переживает молодой артист, когда в его первый день в зале – один зритель. Артист, мечтающий о славе и признании, наталкивается на глухую стену с единственным осознанием: он никому не интересен. И то, что он делает, – тоже. И где же тут не ужас? В конце концов, ужасы – это не только расчлененка.       Тон Харуки так резко вернулся к... чему-то нормальному и привычному – смеси спокойствия и легкой доли саркастичности, что Усаги даже вздрогнула.       – ... в любом случае, примерно так я думала в восемнадцать лет. Хотя, так или иначе, я столкнулась с этим несколько лет спустя – когда мне почти исполнилось двадцать два года. Ты что-нибудь слышала о певице Риа? Это был ее сценический псевдоним. Юна Ямасита – в обычной жизни.       Усаги наморщила лоб, усиленно что-то вспоминая.       – Она же уже не выступает сейчас?       Харука покачала головой.       – Я... припоминаю что-то подобное. Вроде как концертов у нее было немного, она как-то... резко вылетела на всеобщее обозрение, а потом также внезапно канула вниз и отовсюду исчезла. Так?       – Верно. По сути, Юну постигла судьба многих певцов, которым не суждено было войти в историю, но свое она ухватила – и осталась довольна. Риа никогда не цеплялась за славу так, как вгрызаются другие. Я знаю ее лично, хотя теперь мы прекратили общение, два с половиной года назад Юна полностью ушла со сцены, чтобы нырнуть в искусство дизайнера, – Харука улыбнулась. – Поиски себя – это в ее стиле.       – И эта Риа что-то тебе доказала?       – Ага, – Харука согласно кивнула и тихо засмеялась. – Общение с Риа представляло собой бомбу, готовую взорваться, как только ты скажешь что-то не так. Она не истеричка, но... до такой степени взрывной человек, что нужно быть очень осторожным, дабы сохранить хорошие отношения с ней. Однако здесь же и подвох: общаясь с Риа, требуется помнить каждую минуту: то, что она орет на тебя, как выведенная из себя собака, не значит, что десять минут спустя она продолжит тебя ненавидеть. Ну вот такой я ее помню.       – Звучит забавно, – оценила Усаги, – я только что не уверена, что забавным все это было в реальности.       Харука двусмысленно пожала плечами, не давая точного ответа.       – И имела Юна пунктик: она ненавидела красные розы так, как человек вообще способен что-то ненавидеть. Те же розы красные. Своему новому парню, принесшему ей по незнанию «самые романтичные цветы», Риа едва не засунула их в рот. Да чего там... один бутон он выплюнул, поскольку «веником» Юна хлестала по лицу незадачливого и непросвещённого ухажера только так. За бесплатно, что называется. Но... – Харука развела руками. – Когда красные розы дарили ей поклонники, каждый цветок Юна ценила больше золота, платины... она принимала все, цветы от поклонников, даже слегла пожухлые, не могли быть для нее плохи, поскольку означали внимание незнакомых людей, для которых она поет, для которых живет на сцене... внимание тех, кого она вряд ли когда-то узнает ближе. Символ любви тех, кто приходит, чтобы увидеть ее, ничем особенным не примечательную артистку.

***

      – Еще последняя история, запавшая мне в душу, пожалуй, больше всего, – поторопила Усаги, поглаживая ладонью угол подушки. – Ну... по самому содержанию, которое я прочитала. История, к примеру, про молодого актера заиграла для меня абсолютно новыми красками после того, как ты рассказала предысторию и то, что лично у тебя с этим связано, – Усаги еще раз провела пальцем по глазам, вытирая последние остатки навернувшихся слез. – Харука-чан, а про Белого Банни – это же был кусочек только? А есть конкретное начало, концовка?       – Я тебе так скажу, Усаги-чан, – практически уверенно ответила Харука. – Где-то в другой папке эта история должна быть в более полном варианте. Ее и парочку других я даже заканчивала в свое время, а там еще... три, кажется, лежат – и вот они остались только набросками, не зайдя дальше. Тебе так понравился этот кусочек?       Усаги энергично закивала.       – Очень. Всего ничего, а я увидела и трогательного белого кролика, и эту страдающую женщину в плаще, в плохую погоду... образные герои, Харука-чан. Чем мне этот кусочек интересен помимо прочего, так это тем, что он совсем не похож на то, что я еще прочитала у тебя.       – Это... – Харука усмехнулась. – Семилетняя давность. Я тогда всерьез хотела написать полноценную книгу с таким вот миром... возможно, с легким налетом пародии на «Алису в стране чудес» Льюиса Кэрролла – за счет того же белого кролика в одежде, но историю не хуже с героями, с целостным сюжетом и, наверное, даже с глубокой моралью на фоне общей местами философской картины.       – А потом? – шепотом спросила Усаги, ощутив странный страх: она точно боялась ответа Харуки.       – Рассосалось, – достаточно исчерпывающе выдала Харука. – То ли усидчивости мне не хватило, то ли фантазии, то ли поддержки со стороны – я вот ни на что не буду валить, Усаги-чан, особенно на поддержку, поскольку это уже эгоизм какой-то, по принципу: если что-то не получилось у меня, то виноват в этом кто угодно, но не я.       – Может быть... – уклончиво ответила Усаги и поспешила позвать, как будто успокаивая себя произнесением имени: – Харука-чан... а вот ты все говоришь: мечтала, мечтала... постоянно в прошедшем времени. А о чем ты мечтаешь сейчас? Сию секунду? В настоящем году, мгновении? Неужели нет ничего заветного?       Харука едва-едва заметно усмехнулась – именно уголками губ, как она часто улыбалась.       – Сейчас, Усаги-чан... сейчас я мечтаю о том, чтобы все принять. Без преувеличений, без предубеждений. И еще почти о несбыточном: чтобы в жизни не было плохих людей, только хорошие, чтобы в голове не было ненужных терзаний, чтобы... с Хотару я могла встречаться исключительно по поводу затеянного веселья, а не потому еще, что по профессии она – психолог.       Подушка куда-то исчезла, на своих будто ногах перебравшись на пол, и Усаги, как пушистый котенок, прижалась к Харуке, доверчиво жмуря глаза.       – Все исполнится, Харука-чан, – зачем-то пообещала она, будто все судьбы мира сплетались сверкающими паутинками вокруг ее десяти пальцев, а сама она являла из себя кого-то необычного и божественного.       – Я знаю, – прижимая ее к себе покрепче, безо всяких сомнений в голосе ответила Харука.