Нимфы дождливого города

      Усаги сидела на корточках и не обращала на знакомые коричневые ботинки никакого внимания вот уже две минуты. Или даже три. Она с прежним упорством рассматривая висящие в уголке крохотного магазина подвески на дверь – такие, которые забавно звенели, когда их трогали.       Ноги в ботинках со шнуровкой, прикрытой штанинами джинс, сделали неторопливый маленький шаг влево, по направлению к входу в магазин, и Усаги, побоявшись, что вот сейчас обладатель ног обойдет ее со стороны и как-нибудь изощренно заявит о своем присутствии, как по команде подняла взгляд, за прозрачной стенкой встречаясь глазами с Харукой.       Харука, улыбаясь, подняла левую руку вверх и пошевелила пальцами*, подзывая Усаги к себе, на что Усаги, легкомысленно мотая головой, повторила жест манэки-нэко, приглашая уже Харуку. Однако Харука, не сдвинувшись с места, пошевелила пальцами еще раз и едва-едва подвинула левую ногу в сторону, точно собираясь идти. Усаги, подскочив на ноги, сама резво вышла из магазинчика и встала рядом.       – Харука-чан, – поприветствовала она, – почему-то я не ожидала тебя здесь встретить. Ну... в Роппонги огромнейшая куча торговых центров, и некоторые – почти колоссальных размеров. Найти друг друга тут...       – Да чего там, Усаги-чан, – Харука по-доброму усмехнулась, – мы ведь умеем находить друг друга даже тогда, когда это вообще сложно себе представить на фоне миллионного населения и больших альтернатив. Так что я уже начинаю привыкать, от чего мне не становится не так приятно встречать тебя.       Усаги хихикнула.       – Звучит романтично.       Она привстала на носочки, поправив Харуке челку – ту самую прядь, которая все и создавала, любила наползать на глаза и закрывать обзор, любила придавать Харуке ауру невыразимой таинственности – еще бы, по сути, с одним глазом! И очарования таких же характеристик...       – У тебя тоника на волосах, Харука-чан, уже почти не осталось – весь смылся. Только здесь... – Усаги показала пальцем на кончики челки. – И, наверное, где-то еще по сторонам? Мне просто отсюда одну челку видно, а просить тебя вертеться, как заведенную, – не самая лучшая идея, мне кажется.       – Пожалуй, верно, – Харука кивнула. – К тому же, Усаги-чан, ты угадала – у корней новые отросли, темные, по кончикам и остался еще тоник. За меня опять решают обстоятельства... надо записываться на окрашивание, если я хочу оставаться блондинкой.       – Взаимно, – Усаги немного картинно вздохнула. – Тяжело, тяжело, когда в ассортименте одни темные волосы, а цвет искусственный нуждается в постоянных обновлениях. Может быть, немного прогуляемся тогда, ум, Харука-чан? Раз уж встретились – я думаю, небольшая разница, походим по торговому центру вместе или порознь.       – Невеликая.       Весь район Роппонги, со всеми своими развлекательными заведениями (в том числе и торговыми центрами) погружался в новогодние предвкушения и рождественские чудеса. Не успели магазины снаружи и изнутри снять с себя всевозможные украшения к минувшему Хэллоуину, провисевшие с сентября по октябрь, как пришло время готовиться к перемене лет: очередной, навевающей ощущение волшебства, обновляющей надежды. Ведь с каждым уходящим и приходящим годом люди верили во что-то новое в своих жизнях, желали перемен и уповали на лучшее?       Подобно зеленым вышкам, одна за одной поднимались елки – они восставали на улицах, во внутренних двориках, на входах горделивыми красавицами, усеянными разноцветными шарами и переливающимися гирляндами, они манили неподдельными ароматами леса от колючих разлапистых веток и маленьких шишек (самых настоящих), тем самым новогодним зимним духом и озорно подмигивающими огоньками.       На нижнем этаже этого торгового центра в Роппонги, посередине круглой площадки, где обычно проводились розыгрыши по рекламным акциям и прочие небольшие мероприятия, тоже успела расположиться высокая, зеленая и пушистая елка. Витрины магазинов кругом подсвечивались бело-желтыми, зелено-голубыми, розово-красными огоньками гирлянд, принимающих самые разные формы. На одной они изображали надпись «2014» – красивые насыщенно-желтые, как светлячки, лампочки.       – Правда, все это очень здорово, Харука-чан? – тихо спросила Усаги, подставляя ладонь под малиново-красный шарик с изображением снежинок. Его так низко повесили, что с легкостью можно было потрогать. Да и кому воровать-то? – Я обожаю преддверие Нового года больше самого праздника. Что он? Один день безудержного веселья. А тут ты два месяца ходишь, возводишь представления, как замки из облаков, мечтаешь, думаешь... да куча всего происходит. Как ты к этому?       – Ну... – Харука потрогала синий шарик, заболтавшийся в воздухе от ее прикосновения. – Сложно не согласиться, Усаги-чан, хотя и как провести новогоднюю ночь: порой можно навеселиться так, что два месяца окупятся с лихвой. А вообще, я согласна с тем, что в некоторых случаях ожидание приносит больше эмоций, чем сам результат. Наверное из-за того, что не всегда то, что ты придумал, сходится с действительностью.       – Наверное, – согласилась Усаги, посмотрев на большую вывеску «Freshness Burger»**. Желудок отозвался на слово «бургер» так, словно это была его божественная амброзия, и Усаги, прикоснувшись ладонью к животу, другой рукой сжала пальцы Харуки. – Харука-чан, а может мы в «Freshness Burger» зайдем, а? Перекусим чего-нибудь, заодно за столиком я смогу показать тебе одну вещь... подарок.       Смущенно стрельнув в сторону Харуки глазами, Усаги заметила главное – кивок, и тут же направилась в сторону запримеченного ресторана.

***

      Они прятались за маскирующими салфетками***, после каждого проглоченного кусочка, как по расписанию, выглядывали из-за них, улыбаясь друг другу, а затем продолжали трапезу. Харука отмечала (не обращала внимание раньше), что Усаги очень быстро жует, как можно было бы сказать – точно еду у нее вот-вот заберут. И не концентрировалась на каждом кусочке, наоборот, ела, жевала на автомате.       Проглотив весь свой классический чизбургер, Усаги попробовала обнять пластмассовый стаканчик с чаем ладонями – обожглась, ойкнула, подула на пальцы и возмущенно фыркнула.       – За что не люблю быстрые закусочные, так это за то, что в них только чай, кофе и пиво, – Усаги развела руками, поправляя кожаный рюкзак, лежащий рядом, и заодно проверяя его, хотя красть было совершенно некому: посетители не лезли из всех углов, как тараканы, обстановка была достаточно спокойной и тихой, в данный момент уши негромко динамила песня Ben Moon «Majesty». Не то, чтобы она не звучала... нормальная песня, но просто на общую не слишком шумную обстановку...       – Зато мне везде хорошо, – Харука хохотнула, прожевав еще один кусок своего бургера с говядиной «вагю»****. – Потому что в самой захудалой забегаловке будут подавать пиво, а мне ничего другого и не надо: запью им – и буду довольна. Хорошо, что здесь сегодня людей не так много: можно спокойно поесть, как вот с тобой, Усаги-чан, – и поговорить. И да, – она хитро подмигнула, убирая бургер, завернутый в маскирующую салфетку, в сторону, – я хочу обещанный себе подарок. Надеюсь, ты мне его не только покажешь, но и вручишь?       – Харука-чан! – хоть и несколько капризно, но негромко воскликнула Усаги. – Нет, разумеется, я купила исключительно для того, чтобы похвастаться перед тобой. Кстати, видишь напротив дверей ресторана ту блестящую огоньками витрину?       Харука кивнула.       – «Карманные мелочи». Вот там я купила того белого фарфорового котенка. А подарок... – Усаги порылась в сумке, что-то достала, зажав в кулаке и прикрыв другой рукой, и положила к себе на колени, под стол, так, что нельзя было увидеть, не сползая с удобного диванчика полностью. – Давай так, Харука-чан: сначала ты доешь бургер, а потом я тебе его вручу.       – Ты вынуждаешь меня есть быстрее обычного, – ответила Харука, как только очередной кусок бургера оказался поглощен. Поборола желание и не стала полумычать-полуговорить с полным еды ртом. – Это не особо честно с твоей стороны, Усаги-чан.       Усаги легкомысленно пожала плечами:       – А я разве ограничиваю тебя лимитом, Харука-чан? И я подожду, и подарок – мы никуда не спешим. В любом случае, я. А подарок полностью разделяет мои планы. У тебя ведь сегодня тоже свободное время?       – Ага, – Харука согласилась, мотнув головой. – Сегодня вечером только откорректирую до идеала одну статью, завтра утром отправлю. Что мне в этом нравится, так это то, что планы главного редактора на выпуск совпали с предложенной мною темой. Мы с ним немного знакомы, потому как я часто отправляю в этот журнал то, что пишу сама, по пятам своих мыслей.       – Значит можем посидеть немного, – констатировала Усаги. – Так что спешить тебе некуда, Харука-чан.       – Но мне же интересно! – заявила Харука аккурат перед тем, как откусить от бургера в очередной раз. Точнее от того, что к настоящему моменту от него оставалось.       «Мы почти неделю не виделись... – думала Усаги, пока Харука заканчивала есть, жуя, в противоположность ей, спокойно и тщательно. – Только вечерами по телефону разговаривали, и то не сильно долго. Это мы словно вернулись в начало сентября, когда с Харукой-чан лишь начиналось наше общение. Интересно, что за пауза такая? Зачем она была нужна? Я что-то должна была понять? Или этот тест меня так смутил? Надеюсь, больше такого не будет... непривычно теперь слышать один голос Харуки-чан и не видеть ее саму».       – Итак, – поторопила Харука, не придвигая к себе кружку с пивом, – я жду мой подарок, Усаги-чан.       Зажмурившись и сделав глубокий вдох, Усаги посидела в таком состоянии несколько секунд, а затем, боязливо пряча нечто в ладонях, поставила его на стол и, глянув на Харуку одним глазом, убрала руки, открывая милую небольшую манэки-нэко: с поднятой левой лапкой, надписями и несколькими розовыми цветочками на белом животике, желто-коричневой головой и боками, с колокольчиком на красном ошейнике, а также с розовым морским лещом под правой подмышкой. И, разумеется, кошечка самым добрым и очаровательным образом улыбалась, жмуря глазки-дужки.       – Это тебе, Харука-чан, – на всякий случай подтвердила Усаги то, что и так просилось к выводу. И мгновенно затараторила негромко и несмело. – Я увидела ее тоже в витрине... в магазине на третьем этаже, и мне так понравилась эта милая манэки-нэко, хоть она и... не очень особенная? Я решила подарить ее тебе, потому что... всем нужна «манящая кошка» на удачу? И особенно людям, важным мне...       К концу речи Усаги была красная, как помидор. Ее щеки, которые она поспешила прикрыть ладонями, – особенно.       – Знаешь, Усаги-чан, – сказала Харука, придвигая фигурку поближе к себе и продолжая ее рассматривать, – мне почему-то никто не дарил манэки-нэко. Была одна статуэтка, я купила ее себе сама, когда ударилась в журналистику, но она разбилась – Артемис скинул ее с полки почти сразу, как я его взяла: любопытный котяра... – она чертыхнулась. – И я постоянно забывала выбрать себе новую. У тебя получается четко так попадать в стечения обстоятельств, делать то, что нужно. Мне кажется это удивительным, Усаги-чан.       – Спасибо, – пискнула Усаги, не совсем понимая, почему ее голос стал таким тонким и ломким, как у малолетней девчонки. Пробуя не заострить на этом особенно много внимания, она тут же перекинулась на свой подстывший чай, принимаясь поглощать его большими глотками. Таковыми стали первые два, пока не стало ясно, что чай остыл не столь сильно и выпить его быстро не выйдет.       Они посидели еще немного. Харука, осторожно спрятав манэки-нэко в свой черный рюкзак, спокойно пила свое пиво, вкушая каждый глоток, а Усаги постепенно опустошала пластмассовый стаканчик: гадкий чай никак не остывал толком, приходилось мешать его тоненькой ложечкой, дуть – и все бестолку.       – Не люблю пить чай в кафе и ресторанах, – призналась Усаги, продолжая мучиться с небольшой порцией напитка. – Ты никогда не отмечала, Харука-чан, что горячие напитки в ресторанах остывают... ууу! Невозможно долго. Ты их студишь-студишь, маешься – и ничего не происходит. А дома – куда быстрее. Их что, греют как-то иначе? Или у меня галлюцинации?       С самым серьезным видом посмотрев на Харуку, Усаги ждала ответа в таких же оттенках – нешуточного и правдивого. Она всем своим выражением лица давала это понять.       – Я тоже это замечаю, Усаги-чан, и замечала ранее, – успокоила ее Харука. – В такие моменты я по-особенному благодарю свои вкусы за то, что они толкают меня на пиво – оно всегда бывает только холодным, ибо горячее пиво употреблять не принято. И мне не приходится такими вещами заморачиваться, – она широко улыбнулась.       – Везучая ты, Харука-чан, – беззлобно буркнула Усаги и в один миг, точно ее озарило, спросила, переходя на абсолютно другую тему: – Харука-чан, а как ты думаешь, человека можно любить за что-то? Ну вот, не знаю... любить за то, что он хорошо целуется. Или за то, что с ним интересно разговаривать. За то, что он очаровательный или...       Харука выставила перед собой ладонь:       – Я поняла, Усаги-чан. Одна просьба: не спрашивай дальше: «Вот за что ты любишь меня?» Хорошо?       Усаги кивнула, поостыв.       – И я тебе тогда отвечу, пусть и абстрактно: мне так рассуждать легче. Хотя бы это.       – Ну... – Усаги глотнула чай и просияла: он наконец-то остыл до приемлемого уровня. Не надо было слыть гением, чтобы это понять по ее лицу. – Мне не особо важно, Харука-чан, конкретно на своем примере. То есть... – она нетерпеливо взъерошила волосы на макушке. – Может, и интересно было бы послушать список типа моих достоинств из твоих уст, но я не нуждаюсь в этом, чтобы в чем-то убедиться. Вот. Как-то так.       – Тогда, тогда... – повторила Харука, хмыкнув. – Что я тебе на это могу сказать? Если размышлять с позиции неисправимого романтика, то утвердить можно следующее: человека возможно любить исключительно бескорыстно и просто за то, что он есть. Но я думаю, ты согласишься со мной, Усаги-чан: сама по себе любовь – да, она примерно такая, ибо ты, по сути, принимаешь человека как с его достоинствами, так и с недостатками. Однако ты же можешь любить его за то, что он хорошо режет салат, – Усаги хихикнула, спрятав нижнюю часть лица за ладонью, – и исходить мелкими мурашками злобы из-за того, что он постоянно палит твою любимую говядину, когда пытается ее пожарить, и вони на всю квартиру. И тут получается двуликая картина, по крайней мере, на мой взгляд: мы всегда можем любить бескорыстно, но, тем не менее, всегда будем и любить за что-то.       – Харука-чан, а я могу тебя ревновать? – взволнованно брякнула Усаги, едва не засунув пальцы себе в рот, дабы сгрызть все имеющиеся в запасе ногти.       Харука помрачнела: не резко, а даже плавно как-то, ее брови медленно сдвигались, придавая лицу хмурое выражение, и Усаги окончательно струсила из-за своего глупого вопроса, стыренного из теста, который стоило уже трижды забыть и не вспоминать вообще.       – Усаги-чан, а зачем тебе это? – угрожающе спокойно поинтересовалась она.       «Примерно такой я помню Харуку-чан во время нашего знакомства... тогда, на тех съемках она была почти как ходячая туча, сконцентрированная такая, напряженная, – подумала Усаги, хмуря собственные брови и поджимая губы. – Как-то я ляпнула тупо совершенно... не думала, что способна на такие глупости».       – Я, кажется, – продолжила Харука, – не давала тебе никакого повода для таких вопросов. К кому и зачем тебе меня ревновать? К тем, кто был когда-то? – осведомилась она, не становясь ни на грамм светлее и добрее. – Это имеет для тебя такое значение или о чем ты думаешь, Усаги-чан?       – Я... – пролепетала Усаги и вдруг шумно выдохнула, вмиг одолевая все свои негативные эмоции и беря верх над сумбурным потоком мыслей. – Прости, Харука-чан, – она попробовала накрыть своей ладонью руку Харуки – Харука не сопротивлялась, не дергалась. – Это был такой глупый вопрос, я просто на днях... и мне стоило выбросить это из головы, а я... дело в том, что мне никогда никого не приходилось зелено прям ревновать, – призналась Усаги. – В отношениях, которые не дружба, я всегда была достаточно уверенна в себе, да и... может, ни в кого так сильно не влюблялась, чтобы стеречь его, как собака?       – Мне такое отношение не нужно, – отрезала Харука, – Усаги-чан.       – А я и не собираюсь, – пообещала Усаги. – Это у меня мысли сумбуром зашли – и все. Неужели ты думаешь, Харука-чан, что, если бы у меня в действительности была куча таких задатков, за два с почти половиной месяца общения ничего бы тебе не бросилось в глаза? Думаешь?       – Не знаю, – созналась Харука – и черты ее лица расслабились. Усаги выдохнула. – Наверное, должны были бы броситься: я всегда остро ощущаю, если люди начинают пытаться меня контролировать, перекрывать мне доступ к кислороду. Не терплю это – я говорила, кажется. Так что ты там на днях, Усаги-чан?       – Я попозже скажу, можно? – с улыбкой, прорывающейся через дрожащие уголки губ, попросила Усаги. – Только два вопроса еще, Харука-чан – и я признаюсь тебе во всем, даже в том, в чем я виновата не была. И да, Харука-чан... – Усаги заговорщицки улыбнулась. – Джона Кеннеди тоже я убила.       Харука расхохоталась, привлекая внимание сидящей через несколько столов парочки. Она посмотрела на них, извиняясь, и целиком переключилась на Усаги.       – Усаги-чан, ты в тысяча девятьсот шестьдесят третьем году еще и в проекте не находилась. Твои родители тогда были детьми, так?       – Папа успел родиться, – уточнила Усаги. – Мама совсем молодая была, когда умерла, а родилась годом позже, в шестьдесят четвертом.       – Но я согласна на вопросы, – объявила Харука. – Задавай – а уж потом ты мне будешь отвечать.       – Боюсь, – тихо призналась Усаги. – Только не дави на совесть, Харука-чан, хорошо?       Харука кивнула.       – Харука-чан, а ты как считаешь, в отношениях может быть эта модель: подчиненный-начальник? Именно чтобы подчиняться партнеру? Я считаю, что должно быть какое-то равенство. Если кто-то кому-то подчиняется, то это уже... не знаю. Ну в постели еще ладно, а в жизни?       – Какой хороший вопрос, – оценила Харука. – Что бы тут сказать... в любом случае, я сама ненавижу, когда меня пытаются подчинить и прогнуть под себя. Терпеть этого не могу, ни в каких отношениях: будь они любовными или дружескими. Меня от этого... колбасит, Усаги-чан, как от сильных наркотиков. И если я не люблю, чтобы подчиняли меня, то сколько стоит этот мой принцип, если я начну подчинять других? Одно дело: друг под друга подстраиваться. Подчиняться – нет.       Усаги искренне улыбнулась, солнечно и ярко, как будто хотела осветить мир или ослепить хотя бы одного человека в радиусе ближайшего метра – только не всерьез ослепить. Немного.       – А я с тобой абсолютно согласна, Харука-чан. И мне очень приятно, что в этом вопросе наши с тобой мнения сходятся, – призналась она. – Последнее... Харука-чан, а когда ты находишься со мной рядом, ты ощущаешь какое-нибудь умиротворение, тебе хорошо, комфортно?       Харука выдохнула, взъерошила волосы на затылке.       – Давай я тебе вот как отвечу, Усаги-чан... – сказала она, о чем-то размышляя и попутно опустошая до дна свою кружку пива. – Знаешь, когда я нахожусь одна дома, допустим, я, сколько бы ни была спокойной и разленившейся, все равно... по-своему колкая и иглистая – как дикобраз. С длинными тонкими иглами. Но вот когда мне становится хорошо и умиротворенно, я... так сказать, сворачиваю иглы поглубже, так, чтобы видно их не было. Я становлюсь мягче. Какая я чаще всего с тобой – суди сама, Усаги-чан. Сойдет за ответ?       Усаги бодро кивнула, пытаясь все лицо спрятать за маленьким пластмассовым стаканчиком, уже почти не отягощенным чаем.       – Ну а теперь ты мне отвечай, Усаги-чан, – Харука коварно улыбнулась. – Откуда растут корни всех этих не до конца понятных мне вопросов, и с чего бы ты вдруг решила их все задать стройным списком?       – Я... – Усаги зажмурилась, стремительно краснея (щеки еще от предыдущего раза не остыли толком!), несмело посмотрела на Харуку и все-таки призналась. – Я неделю назад прошла тест «Влюблена ли ты?», Харука-чан. И вот некоторые из этих вопросов там были, и они меня в некотором роде озадачили, поэтому я решила спросить твоего мнения на этот счет. За исключением последнего, – Усаги улыбнулась, – тут мне просто стало интересно. И мне, собственно, в конце выдали результат, что я влюблена по уши. В тебя получается...       Харука негромко рассмеялась: не заливисто, не безудержно, не с яркой издевкой (так она почти никогда не смеялась, Усаги такого не помнила), а как бы спокойно, но с тихими переливами искреннего хохота, дополняющими украшенное улыбкой довольное лицо.       – А мне, например, Усаги-чан, – призналась Харука, накрывая руку Усаги своей, – никакие тесты не нужны, чтобы о себе сказать примерно то же самое.       Следующие две минуты Усаги не могла отклеить со своего лица улыбку – та вросла в кожу, в мышцы, и не слезала ни от каких стараний, хотя их, как таковых внушительных и обстоятельных, вовсе и не было.