Нимфы дождливого города

      Усаги не могла уснуть не меньше, чем половину ночи (ту, которая у нее оставалась по времени). И дело крутилось вовсе не вокруг того, что секс с Харукой ей не понравился или что кровать была такой ужасной. Но она никак не могла вырубиться в прямом смысле этого слова: Усаги ворочалась не меньше часа после того, как Харука уснула сладким крепким сном, а после решила, что лучше встать, дабы Харуку своими шорохами-поворотами не разбудить.       Найдя на полу свою одежду (нижнее белье и платье), она немного прикрылась и покинула сразу спальню, зная прекрасно о том, как хорошо она умеет ходить по чужим квартирам в темноте, нарушаемой одними лишь отсветами вывесок да квадратных желтых огней тех, кто также умудрялся не спать в подобный час: и в своей собственной квартире что-то каждый раз норовило упасть, наделать кучу грохота – будить Харуку Усаги решительно не хотела.       В коридоре ее встретила зеленоглазая мигалка.       – Ты уже успел выспаться, Артемис? – поинтересовалась Усаги, придерживая свое платье руками и садясь на корточки. Мигалка сомкнулась и сверкнула своим дьявольским огнем, однако кот царапаться не поспешил. – Ну да, – она хмыкнула, – тебе ведь нечего делать: спи да ешь. Конечно, режимы суток не для тебя писаны. Эх... зеленоглазое такси для блох, – кот обиженно мрявкнул, и Усаги поспешила извиниться: в тех же целях, в каких и покинула спальню: чтобы не проснулась Харука. – Ладно, признаю, у тебя блох нет. Уже и пошутить нельзя?       Кот гордо воздел хвост трубой к небу (к потолку) и прошествовал на кухню, куда она последовала за ним. В гостиной остались их кружки: с чаем и с какао, остывшие напитки, и идти сейчас в другую комнату Усаги не хотела по старым причинам: побоялась что-нибудь снести. Те же кружки.       – Будто я не знаю свою ловкость, – пробурчала она себе под нос.       «Может быть, закипятить чайник? – подумала Усаги, садясь за стол. – У Харуки-чан ведь не две кружки – найду что-нибудь, как-нибудь. Выпью того же какао... ну... разве что во втором часу ночи какао пить не рекомендуют, да? Придется так обходиться... да и хорошо! А то пока посижу, с чинным видом попью – да ну его! Мне может только и походить немного надо, чтобы... уснуть».       Нестерпимо захотелось зевать и прикрывать глаза на короткие промежутки, длиной в секунды – пресловутое полупогружение в сон.       Усаги минут пятнадцать провела на кухне: сперва посидела, затем постояла у окна, глядя на район Мюген не как в первый раз, конечно, без вспышек невероятного восхищения, зато на дорожки на стекле – как на нечто волшебное. Ни о чем не думала, просто послушала городской шум: буйный, отчаянный ливень, грызущий землю, асфальт, и ни на минуту не утихающая жизнь огромного мегаполиса – и все.       Надо было возвращаться и наконец-то засыпать.       Прокравшись в спальню, как вор, Усаги оставила платье, которое все время держала на груди руками, на стуле, приютившемся в углу, забралась в кровать и, укрывшись огромным мягким одеялом, натянула его повыше Харуке на грудь, уткнулась в нее лицом и, закрыв глаза, довольно быстро уснула, чувствуя дополнительное тепло на талии – Харука ее обнимала.

***

      Там, на улице, в каком-то другом – темном, сероватом и суматошном – мире дождь впивался своими бесчисленными пальцами во все и всех, барабаня не только по стеклам, но и по сознаниям самых нервных и отчаявшихся преодолеть, пересидеть разразившийся ураган с ветром, меняющим траектории всего, что весит меньше центнера.       Усаги лежала, раскинув руки в стороны, прикрытая одеялом, как броней, и чувствовала тень на своем лице. Знала наверняка, что в ее лицо вглядывается Харука, как бы пытаясь узнать: еще спит или уже проснулась и притворяется в стремлении достичь загадочной цели.       «Не улыбайся, – приказала себе она, ощущая, как предательски вздрагивают уголки ее губ. Ей-богу, буквально вопреки ее воле. – Не улыбайся, а иначе Харука-чан сейчас быстро меня раскусит и... и что тогда будет? Да ну... станет просто не так интересно. Надо же пользоваться моментом, когда Харука-чан не знает еще толком, какое у меня лицо, когда я сплю: это потом не прокатывает, а вначале так забавно, когда ты не спишь, а думают, что гуляешь по миру грез! Ну же!..»       – Усаги-чан, – шепотом позвала Харука, потрогав ее плечо. – Усаги-чан, ты спишь?       – Да, – не громче ответила Усаги – и все-таки расплылась в долгожданной, желанной улыбке, разрешив ее себе самой. Подскочив на кровати, как на батуте, она резко приняла вертикальное положение и покрепче обняла Харуку, водя носом по ее немного влажным волосам. – Я спала, Харука-чан, но уже проснулась. Мм... – блаженно выдала Усаги, когда объятия переросли во взаимные. – Харука-чан, у тебя волосы пахнут травами... и как будто лесом. Знаешь же легенду, что так волосы пахнут только у лесных нимф? Выходит ты, как нимфа, – чуть-чуть отстранившись, с улыбкой сравнила она.       Харука отмахнулась, смеясь.       – Чего там, Усаги-чан, если я и нимфа, то точно об этом не знаю: хожу там по ночам в лес гулять, устраиваю дикие пляски и шабаши, а по утрам просыпаюсь, мою голову своим травяным шампунем, чтобы корни, значит, не забывать, – прикрыв губы ладонью, Усаги не выдержала: принялась хохотать вместе с Харукой, – свои, родные. Ну и вся загадка с ответами – готово.       – А я репейный люблю, – поделилась она. – Харука-чан, я тебя ночью случайно не разбудила, а то так старалась потише... но я же себя знаю.       Усаги повинно вздохнула.       – Ну... – Харука хмыкнула, трогая собственные волосы. – Немного так, по кромке сна. По крайней мере я почувствовала, что ты куда-то уходила. А потом вернулась, уткнулась мне в грудь и быстро заснула. Тебе понравилось, да, Усаги-чан? – смеясь, спросила она. – Я встала немногим больше часа назад, а до этого еще минут пятнадцать пыталась сделать это так, чтобы не разбудить тебя.       – А одеяло сползло? – тихо поинтересовалась Усаги. – В смысле, к утру. А то одно дело: просто спать на груди у тебя, Харука-чан, а когда одеяла нет... это уже не совсем то.       – Расслабься, Усаги-чан, – никак не находя повода прекратить смеяться, Харука смело пошла по третьему кругу, – ты ж на меня одеяло так старательно натянула, что едва лицо и доступ кислорода не перекрыла – ему было очень сложно сползти, так что никакие обстоятельства твой сон не тревожили.       – Это хорошо, – с довольной улыбкой констатировала Усаги. – Харука-чан, а чем так вкусно пахнет с кухни? У меня от этих запахов просыпается желудок. Просыпается – и начинает требовать что-нибудь съестное!       – Да я думаю, съестное будет, если ты, Усаги-чан, конечно, любишь бутерброды с нежнейшим плавленым сыром (я не вру, так и написано на упаковке) со сливочным вкусом, а также мандзю* – у меня осталось немного, и с ними еще ничего не случилось. А вообще, с кухни пахнет моим кофе. Ты что будешь?       – Какао, – уверенно ответила Усаги. – Если не знаешь, Харука-чан, что мне приготовить из напитков, делай какао – не ошибешься ни за что на свете. Ибо я какао так люблю, что могу его и на завтрак, и на обед, и на ужин, и на промежуточные приемы пищи. Впрочем, – она улыбнулась и пожала плечами, – если бы ты сделала мне чай, я бы не расстроилась. В любом случае, сегодня.       – Нет уж, Усаги-чан, – возразила Харука. – Какао, так какао. Все равно у тебя так и не получилось вчера удостовериться в том, что я не ошиблась и выбрала все правильно.       Следуя за Харукой на кухню, в предложенном мягком банном халате, Усаги потягивалась и не прекращала улыбаться – ей всего-навсего не хотелось переставать это делать. За окном не было солнца – ну и что, а она уверялась с каждой пройденной секундой, что, если лучше, здоровее и круче может быть, то это станет сегодня, ибо новый прожитый миг удивительнейшим образом казался замечательнее, полнее и шикарнее предыдущего.

***

      – Хорошо, что ты не простудилась, Усаги-чан, – поделилась мыслями Харука, обходя лужу поистине колоссальных размеров. Усаги чуть отстала, зато бодро прошлепала вслед за ней. Очень бодро, до крайности, как ребенок. – А то я немного волновалась из-за этого.       – Особо было не за что, Харука-чан, – призналась Усаги, когда догнала и сравняла их общий шаг. – Я в себе уверена. Знаешь, когда я болею стопроцентно?       Харука помотала головой.       – Весной! Потому что я ощущаю первое-первое тепло и сразу начинаю раздеваться, как будто жара уже за тридцать. На этом меня каждый раз и ловит инфекция... непременно слегаю с простудой.       – А останавливаться не пробовала?       Усаги хихикнула:       – Да разве ж меня остановишь?       Харука пожала плечами: может быть, при должных усилиях.       – Ей-богу, Харука-чан, я каждую весну пытаюсь не раздеваться так быстро, и постоянно срываюсь. Это как... ломка у наркомана. Так и меня тянет поскорее стянуть с себя все эти лишние одежды, нарядиться во что-нибудь полегче и шагать по Токио с радостной улыбкой на лице. Обиднее всего было, когда я два года назад заболела аккурат на ханами. Даже с температурой, пропустила всю красоту... – Усаги вздохнула, стирая несуществующую слезу. – Это теперь мне об этом легче говорить, а тогда я и плакала – вот до соленых дорожек на щеках было обидно!       Прежний дождь затянулся стеной печали, серым занавесом на целых четыре дня – небо все рыдало и рыдало, освещая серые меха туч бледно-фиолетовыми молниями, точно прожилками, люди матерились, отогревались в кафешках и домах, покрепче цеплялись за свои зонтики. Водители вглядывались в исчерченные бессчетными каплями стекла, боясь кого-нибудь сбить или не там проехать, – от «дворников» вновь не было ни малейшего толку.       А на пятый день дождь перестал. Так резко, что сперва это походило на галлюцинацию. Люди вылезали из-под черных и разноцветных зонтов, озирались – и понимали, что стихия действительно взяла паузу. Усаги, поспешив набрать Харуке в выходной день, пригласила ее прогуляться – последние часов сто все равно не получалось высунуть на улицу и носа, а так – возможность из лучших.       – Зато я за себя не могу говорить с такой уверенностью, – Харука усмехнулась. – И я тоже как-то раз болела на ханами, Усаги-чан, так что могу себе представить, к чему это тебя приговаривает. Почему-то, сколько противовирусных я не пью, слегаю не по расписанию, а когда выпадет карта, и случается это довольно часто. Наверное, тут твоя правда: от чего больше всего бережешься, то с тобой непременно и случится.       Усаги развела руками.       – Наверное.       Харука из-за своих черных лакированных сапог лужи обходила, вместе с проблемами, которые те могли ей принести. Плащ у нее как под сапоги подбирался (или сапоги под плащ?) – тоже черный, лакированный, с поясом, подчеркивающим талию, – все в лучших традициях красоты. А Усаги не имела ничего против того, чтобы шлепать в резиновых сапогах, оранжево-зеленых, и из-за своего длинного свободного розово-вишневого плаща немного походить на какого-нибудь замаскировавшегося маньяка – плащ краями доставал до сапог, вся одежда была... скрытной такой, так что любой помешанный легко мог заподозрить в ней не ту.       И между ними было что-то еще – то ли небо, то ли тучи, то ли отсутствие безудержной легкости гелиевого шарика, которое сопутствовало любым их времяпрепровождениям обычно.       – А тебе к этому плащу, Харука-чан, – отметила Усаги, Харуку рассматривая, – только шляпы и не хватает. Конкретной такой шляпы, черной, серьезной – была бы тогда сыщиком, попала бы в образ безо всякого грима.       Усаги рассмеялась, подчеркивая свою попытку пошутить. Харука – нет, у нее только уголок губ дрогнул – и все, на этом проявление эмоций закончилось.       – Что в этом плаще хорошего, – рассказала Харука, хотя бы тему поддерживая, – так это то, что он... не особо ощущается. Он прямо к телу прилегает, чем-то схож со второй кожей – не дергается, как всякие куртки, не висит на тебе, как на пугале. Я его потому и купила: если мне нужна очень свободная одежда, которая постоянно где-то болтается, то у меня есть дождевик, – она серьезно так на Усаги посмотрела. – Его, конечно, совсем к одежде сложно причислить, но как верхнюю... а, Усаги-чан?       – Как верхнюю, я думаю, можно, – ответила Усаги, выразительно выгнув брови и распахнув глаза: она очертила взглядом полукруг, соглашаясь, и отвернулась. Наполовину, возвращаясь к прежней позе. – Харука-чан, а давай свернем к фонтану? Ну... он же красивый, в Арисугава, и там скамеечек много – посидим.       – Они же мокрые, Усаги-чан, – Харука скривилась, – и вряд ли успели высохнуть. Я бы присесть тоже уже не отказалась, но... как-то садиться на мокрое не лелею большого желания. Разве что... – задумавшись, она кивнула, соглашаясь с какой-то мыслью в своей голове. – Давай станем и постоим на ближайшем мостике? Вон, как раз один виднеется – можно опереться на перила, рукам-то в перчатках что станет? И вроде лучше, чем ходить.       – Замечательная идея, как по мне! – с крайней степенью бодрости и живости оценила Усаги. – А про перчатки... – она хохотнула. – Харука-чан, хочешь юмор?       Высунув одну свою руку из кармана, Усаги растопырила пальцы, демонстрируя Харуке, как на левой руке на среднем и большом пальцах ногти выглянули из-за небольших дырочек ровно по их форме.       – Я устала зашивать свои перчатки. Я не понимаю, почему они постоянно рвутся таким оригинальным образом, но у меня все время начинают выглядывать ногти. А они вроде не длинные... я же их коротко вечно, – не скрывая своего сокрушения, Усаги вздохнула. – Надоело!       Харука достала из кармана одну свою руку в черных вязаных митенках и улыбнулась, покрутив ею буквально перед носом Усаги.       – Никаких проблем, Усаги-чан. Носи перчатки без пальцев – рваться будет просто нечему. У тебя же зимний вариант не дырявится?       Усаги помотала головой.       – Вот и отлично. Решение найдено! – и голос Харуки стал таким торжественным, даже торжествующим, что все нотки непоняток куда-то испарились. До единой.       Они дошли до небольшого аккуратного и красивого моста, и за это время Харука опять успела помрачнеть.       «У Харуки-чан ведь что-то случилось... – подумала Усаги, то и дело несмело на Харуку смотря. Они повернулись к перилам, синхронно посмотрели на темнеющее от новых туч небо – те приходили огромными порциями и закрывали собой уже уставших, пытаясь запугать их, нижестоящих, своей чернотой. – Однозначно. Она переживает. Спросить?.. Да, я... наверное, должна попробовать узнать. А то несправедливо получается... мне что Харука-чан – жилетка? Я только и делаю, что жалуюсь ей на свои самые мелочные сомнения и переживания – с одной стороны, это неплохо, с другой – я должна не только ныть!».       Усаги робко потыкала Харуку пальцем в предплечье, привлекая к себе внимание.       – Харука-чан, – тихо позвала Усаги, – Харука-чан, у тебя что-то случилось?       Харука покрепче вцепилась пальцами левой руки в перила, точно что-то (ветер, допустим) вот-вот могло сорвать ее с места, и необходимо было ухватиться изо всех сил, чтобы выстоять и пронести все, пройти через это, кажется, очень явное «все» с гордо поднятой головой.       – Есть немного, Усаги-чан, – призналась она, и глубоко-глубоко внутри Усаги немного порадовалась, что легко вышло. – Я упоминала пару раз другого своего достаточно близкого друга, помимо Хотару, – Сецуну. Она старше меня на восемь лет, она любит размахивать руками и наставлять. И... я поругалась с ней вчера, – Харука поджала губы. – Говорила ведь тебе, Усаги-чан: когда начинают меня брать под крыло, я бунтую и вырываюсь, и... подчас делаю не тем людям больно своей жесткостью и непокорностью. Агрх...       Харука закрыла глаза, зарываясь пальцами в собственные волосы. Усаги, потянувшаяся было остановить ее (чего прическу портить, сами волосы рвать в прямом смысле слова?), замерла, остановила сама себя – не потому, что испугалась. Решила, что человек, когда говорит о личном, имеет право хоть на голове стоять – точнее, напомнила себе об этом своем принципе.       – Дело еще и в том, Усаги-чан, – Харука нахмурилась, переставая издеваться над волосами, – что Сецуна для меня... сделала куда больше хорошего, чем я сама признаю. Мы с ней общаемся пять лет – и она действительно выручала меня, когда в моей жизни появлялись пни, она... спасала меня?.. По типу того. Когда у меня умер отец, Сецуна помогала мне оправиться, а ведь я не подарок, особенно расстроенная и... в чем-то горем убитая. Когда я квартиру два года назад залила, Сецуна пустила меня к себе. Она – как помощь в самые трудные минуты, и... при этом Сецуна так любит наставлять, поучать, решать все за меня, точно знает, что мне лучше! – пальцы Харуки сжались на перилах еще крепче. – Она... чем-то напоминает маму, Усаги-чан. Мать, которая не во всем хороша, но в действительно непростой час придет и поможет. А я... срываюсь, сколько мне добра ни делай.       Усаги осторожно погладила Харуку по костяшкам пальцев под вязаными митенками, стараясь ее расслабить.       – Делать больно – это одно, Харука-чан, – сказала она, пытаясь в себе самой найти даже не тот ответ, который нужен, а тот, который в самом деле был в ней и был исключительно ее мнением. – Я если хорошенько думаю, просчитываю все, то могу вспомнить хорошее даже от Рей – а мы ведь с ней все равно что враги в холодной войне, грыземся всегда, и нам безразлично, видим мы друг друга или нет. Просто... я думаю, люди могут не уживаться. И порой выходит так еще, вдобавок, что ты вроде бы сердцем понимаешь: человек сделал для тебя столько хорошего, какой же надо быть тварью, чтобы вот так с ним... резануть – и уйти, если речь о расставании. Но... с другой стороны, если ты не можешь оставаться с ним, не можешь больше выносить его общество – то к чему мучиться, пытаясь отдать что-то сполна? Иногда лучше и уйти, разве нет?       – Может быть, – Харука хмыкнула – ее губы едва дернулись. – Однако из-за Сецуны есть еще кое-что: я боюсь начать ругаться с тобой, Усаги-чан.       Усаги постаралась улыбнуться максимально солнечно.       – А чего нам, Харука-чан, ругаться?       – Ну... – Харука чертыхнулась. – Как недавно из-за этой ревности – я ведь вспылила. И, когда я вчера поругалась с Сецуной, мне на несколько секунд стало по-настоящему страшно, с этим пресловутым чувством пустоты: я побоялась перейти в такой вот режим с тобой. Мало ли, в чем мы не сойдемся, когда еще и как что-то выйдет. Не нравится мне сама идея ссор с тобой, Усаги-чан.       – Так там же... кратковременно было, – не переставая гладить Харуку по костяшкам пальцев, Усаги попробовала заглянуть ей в глаза. – Мало ли: я сказала – ты вспылила. Такое ведь иногда бывает. Ничего страшного. К тому же... у меня куча своих закидонов – если я сегодня кажусь тебе странной, Харука-чан, то это из-за них.       – Какие проблемы? – поинтересовалась Харука, абсолютно переключаясь: теперь она гладила руки Усаги, и, казалось, у нее-то никаких переживаний не существовало вовсе. Или они вдруг канули в Лету – резко так и без обратного билета, с путешествием в один конец.       – Я боюсь говорить, – созналась Усаги. – Просто... на меня начинают потихоньку давить, ты ведь, Харука-чан, по-прежнему существуешь у меня лишь в сокровенном, и никто о тебе не знает. Они все думают, что ты – парень, что я влюбилась в какого-то мужчину, и мне неловко из-за этого: я как будто еще не готова сказать всем правду, и уже не могу дальше отбиваться. Телу, моя подруга в агентстве, расспрашивает меня, подбивает на сплетню... а Макото-чан словно что-то подозревает: она точно просит передавать привет именно тебе, а не кому-то абстрактному, и... чем дальше, тем мне труднее решать. А больше всего я боюсь говорить об этом с тобой, Харука-чан, потому что мне очень страшно тебя обидеть.       – Не бойся, – попросила Харука. – Я не требую от тебя никаких сумасбродных поступков, Усаги-чан: брось, до пресловутых колец, которыми нынче любят все решать, я вообще не имею никакого права от тебя чего-то требовать: перемен в жизни, раскрытия – чего угодно.       – А тебе хочется? – негромко поинтересовалась Усаги, посмотрев прямо Харуке в глаза: словно испугалась возможной лжи, хотела быть уверенной на все сто.       Харука пожала плечами.       – Это так важно? Усаги-чан, я не прошу тебя завтра же бежать и знакомить меня со всем твоим окружением. В конце концов, если наши отношения сделают более серьезный крюк, то вариант с двумя кругами общения никем не отменялся. Он приемлем все также. А во всем остальном – на что мне обижаться? Да и о тебе, Усаги-чан, у меня ведь тоже не знает никто, кроме Хотару. Никто, кроме человека, который с самого начала был извещен, что я лесбиянка, и не стоит ждать, что я признаю: ох, – Харука картинно закатила глаза, и в действии ее этом было много зла и импульсивности, – это была ошибка всей моей жизни! Нет. За что я люблю Хотару: она никогда не ждала и помогала мне именно в том, что я сама в себе не до конца принимала.       – Но ты ведь, наверное, скажешь, если придется, – возразила Усаги, – потому что ты смелая.       – А ты? – коротко спросила Харука и не договорила толком, не разложила по полочкам заведенную мысль, и этим как-то приводя разговор к паузе.       Поэтому они замолчали, глядя и на небо, и на сгущающиеся тучи, и на перила мостика, все же в прозрачных жирных кляксах – напоминаниях о минувшем ливне, затяжном, неподдельно-осеннем, тяжелом. И какой-то украдкой, будто бы встретили друг друга лишь вчера – в глаза. Харука любовалась синими, глубокими глазами Усаги, а сама Усаги исподтишка, как в игре, смотрела на Харуку – и тоже восхищалась чем-то в ее резких, потрясающих чертах лица.       – Знаешь, Харука-чан, – после удержания беседы минут в семь или даже девять первой сказала Усаги, – а я знаю, как мы можем с тобой развеяться. Сейчас открывается выставка «Girls Jewellery Tokyo 2013», проходить будет в Tokyo Big Sight. Я подумала: почему бы там не показаться? Посмотрим на ювелирные украшения, заценим. Забавнее всего корчить из себя богатейку – я много раз на себе проверяла. Смотришь – и так ко всему: хм, хм... нет, это все недостойно моей императорской особы!       Усаги заливисто рассмеялась.       – Что ж... – Харука, явно тяня время, приложила палец к подбородку, изображая глубокую задумчивость. – Можно и сунуться, Усаги-чан, но у меня есть одно требование, – Усаги кивнула, готовая слушать. – Первой в роль богатой дамочки вхожу я.       – Заметано! – согласно заявила Усаги, пока они с Харукой легкомысленно ударяли друг друга по рукам, точно заключали важную сделку.