Нимфы дождливого города

      – Спасибо, Харука-чан, – поблагодарила Усаги, когда они уже покидали тихий парк и как бы возвращались в шумный оживленный город. Словно бы переходили в другой мир.       Харука удивленно и выразительно выгнула брови:       – За что? Я, кажется, сегодня не делала ничего такого.       – За открытость, – уточнила Усаги, пряча руки в карманы своего свободного плаща. – Ну... за то, что не стала мяться, прикрываться, за то, что, если ты начинаешь говорить, то делаешь это до конца. За то, что не боишься этого, и... еще за то, что ты в этом лучше меня, выше и чище как будто, свободнее, – она неловко улыбнулась. – У тебя, Харука-чан, получается быть чудесной... всегда. Именно замечательным человеком. Смелым? Таким, который если начинает доверять, перестает задевать закрытостью крепкого орешка?       – Ничего такого в этом нет, Усаги-чан, – высказала свое мнение Харука, Усаги приобнимая. Ненадолго и несильно. – Хотя открытость нравится не всем: многие из тех, кого я знаю, предпочли бы ей идеальное поведение, идеальный характер, совсем другого человека, поскольку их ранит именно суть вещей.       – Поэтому ты немного можешь казаться такой, Харука-чан? – робко поинтересовалась Усаги.       Харука пожала плечами:       – Наверное.

***

      В самый что ни на есть обыкновенный воскресный день окрестности Императорского дворца (между прочим, первого в мировом рейтинге больших дворцов) никак не говорили о том, что совсем недалеко отсюда живет нынешний император Японии со своей семьей Его Величество Акихито. Вовсе нет. Тот, кто каким-либо образом оказался бы не в курсе этого факта, мог подумать бы, что все давным-давно открыто для публики и никакой император буквально в двух шагах находиться не может. Да и что могло прийти на ум иностранцу, увидь он на дороге вокруг замка огромное количество велосипедистов, бегунов и обычных отдыхающих вперемешку с туристами?       – Эй, Усаги-чан! – звонко крикнул кто-то, в то время как Усаги продолжала одними губами обзывать велосипедиста, едва не сбившего ее, плохими словами. Она дергала плечами, поправляя лямки кожаного рюкзака, и Харука, идущая рядом, ничего не предпринимала, дожидаясь, когда Усаги выговорится.       – Макото-чан? – сама у себя спросила она, сбавляя ход. Харука прошла на шаг вперед, но, заметив это, также остановилась. От резкого и неслабого удара по спине Усаги аж подпрыгнула, преодолевая расстояние в один шаг, и нахмурилась, бурча. – Ты меня однажды убьешь, Макото-чан...       Их обогнала тяжело дышащая девушка: с внушительной грудью (абсолютно не типичной для японки) под серо-зеленой обтягивающей майкой, с кудрявыми прядями вокруг лица, вылезшими из туго закрученного пучка волос. Девушка радостно улыбалась, сверкая радостью в огромных изумрудно-зеленых глазах, и на месте постепенно останавливалась, дабы не делать этого резко.       – Усаги-чан, ну, что я могу поделать, если мне от спортивного папы достались руки-железные-рельсы – я же тебя даже не вполсилы, – девушка улыбнулась дружелюбнее. – Итак, я понимаю, это Харука-сан, верно? Тот твой загадочный близкий друг?       Остановившись, Макото выдохнула и выпрямилась.       – Что вы тут делаете?       – Гуляем, – спокойно ответила Харука. – Я так понимаю, ты обо мне кое-что да слышала, Макото-сан? Но все равно представлюсь по чести: Тено Харука.       – Кино Макото, – сказала Макото в ответ, пожимая протянутую руку. – Очень приятно познакомиться, Харука-сан. Наконец-то, лично, – она хитро стрельнула глазами в сторону Усаги, – а то Усаги-чан, знаешь ли, взяла любовь только упоминать да ссылаться. И это зная о том, что я – до жути любопытная особа. Я очень счастлива познакомиться лично.       – Макото-чан – дабуру, – поделилась Усаги, объясняя сразу все. – Ее отец – немец, и она живет неподалеку от станции Эдо, поэтому выбирает в качестве беговой площадки дорожку вокруг Императорского дворца. Кажется, это все самое-самое главное о тебе, верно, Макото-чан?       Макото двусмысленно поджала губы и пару раз хлопнула глазами.       – Если самое-самое, то, похоже, да. Удачного пикника тогда, ребята! Харука-сан, мой поклон, – в шутку отсалютовав, она помахала им обеим рукой и умчалась дальше по дорожке, продолжая свой бодрый утренний маршрут и на бегу возвращая наушники в уши.       – Ну, что ж, Харука-чан, – Усаги неловко хохотнула, когда они вернулись к своему собственному пути, ведущему в постоянно открытую для публики часть территории Императорского дворца – в Восточный парк, – вот ты и познакомилась с Макото-чан. У меня все близкие друзья такие... эмоциональные живчики, если хочешь знать, и Макото-чан – не исключение из этих случайностей, превращающихся в правила.       – Все в порядке, Усаги-чан, – успокоила Харука, аккуратно перехватывая пальцы левой руки Усаги своей правой и несильно зажимая их в ладони, – хотя бы постарайся не беспокоиться. Я не буду говорить о степени близости в общении, но, если человек более-менее нормальный, то он не порвет с тобой все контакты только из-за того, что ты не мужчин предпочитаешь.       – Не обязательно, Харука-чан, – возразила Усаги. – В смысле, человек может быть и интересным, и совершенно нормальным во многих смыслах, но не воспринимать что-либо, кроме гетеро-отношений, как нечто, имеющее право существовать. И быть лишенным возможности на «меньшинства», – Усаги скривилась, не пряча в своем голосе откровенную издевку, – смотреть хотя бы сквозь пальцы.       – Тут ты права, конечно, – Харука хмыкнула. – По крайней мере, я могу поименно назвать всех из своего окружения, кто, услышь от меня все по существу, воспримет данную информацию на дыбы, впрочем... скажу тебе откровенно, Усаги-чан: если я решу с кем-то быть, то хоть... представь себе что угодно – и я никому не дам указывать мне на «верный» выбор. Кем бы он ни был и что бы для меня ни значил.       – Ты мне и за это нравишься, Харука-чан, – призналась Усаги. – Ты отважная в этом плане, а я – нет. Ну... я тоже могу, наверное, когда действительно ко всему приду, все для себя решу, но это вряд ли прозвучит категорично и четко. Скорее... – Усаги хихикнула, но в этом не было веселья. – Как писк и терзания маленькой птички – тоненько так и с большой кружеватостью: лишнего, лишнего... наведения какого-то тумана.       – И что?       Вытаращившись на Харуку, Усаги, подумав, пожала плечами: не поняла вопроса.       – Люди могут быть любыми, Усаги-чан. Я многих знала и знаю, среди них – характеры самые разные, и подчас – похожие на мой собственный. Для того, чтобы что-то решать, не обязательно делать это с видом неприступной скалы – это личный выбор, как и все остальное. Никто никого ни к чему не обязывает.       – Ты правда так думаешь? – уточнила Усаги.       Харука кивнула.       – Я всегда говорю то, что думаю.

***

      Восточный парк Императорского дворца находил способ быть прекрасным когда бы то ни было. «Великолепен в любое время года», – так и про него тоже говорили, и, несмотря на то, что подобных возвышенных похвал удостаивались многие замечательные парки не только в самом Токио, но и за его пределами, Восточный парк не хуже остальных выделялся из ряда – ведь не просто так он находится на территории Императорского дворца, в тесном соседстве с прошлым, с настоящим и, возможно, с будущим – это место уже пережило возрождение из пепла, подобно Фениксу, и никто не знал, сколько еще поколений увидят дворец, сад, создающий удивительное ощущение спокойствия и гармонии.       На фоне суровых зеркальных небоскребов деловой части Токио возвышались вечные сосны, тонкими оголелыми ветками накрывающие пышные кроны огненно-красных, цвета буйственного лесного пожара, золотисто-желтых и еще стойких зеленых деревьев поменьше – тех, кто не помнил и века ушедшего, но из года в год услаждал взоры всех, кто ступал в Восточный парк.       Робкие, боязливые и хрупкие, как лучшие из грез под темным небом, во второй раз набухшие почки почти раскрывались нежнейшими бледно-розовыми цветами – осенние сливы, отряхиваясь от тяжелых капель дождя, с каждым днем украшали себя все новыми и новыми бутонами, посреди мрачной и хмурой осени принося с собой неподдельную весеннюю свежесть.       Усаги приветливо улыбнулась компании молодых людей, завтракающих на огромном покрывале под рыже-красным деревом, медленно сбрасывающим вниз, к земле и едва желтеющей траве, свои аккуратные, идеальные листья. В ответ вся компания (в лице трех парней и двух девушек) радостно помахала ей рукой, и вместе с Харукой Усаги прошла мимо, не забыв помахать в ответ, раз уж так получилось.       – Здорово вот так, воскресным днем, – поделилась она, улыбаясь. – Я же первый раз этих людей увидела – а все радость напополам. Знаешь, Харука-чан, как ты смотришь на то, чтобы двадцать третьего декабря здесь встретиться, послушать речь Его Величества Императора Акихито-сама? Заодно сможем попасть в сам дворец и на внутренние территории. Ум?.. Или второго января* можем?       Харука с улыбкой помахала семье, также сидящей на покрывале под деревом. Усаги узнала в них малышку Миюки, а также Керми с ее мужем. Молодая женщина обнимала двумя руками свою дочку, поправляя пышные кудри длинных темных волос со сливовым отливом, и махала Харуке, как бы давая понять, что, если ее сейчас увидит Миюки, остановка будет внеплановой и долгой.       – Ты права, Усаги-чан, – заявила Харука, когда они прошли. – Не менее здорово нечаянно наталкиваться на своих знакомых – это ничуть не хуже. А вот второго января я не пойду: празднование Нового года – хорошая вещь, но, как по мне, есть чем заняться и без посещения дворцов.       – Тогда двадцать третьего? – уточнила Усаги.       – Именно.       Харука достала из своего рюкзака большущее мягкое покрывало насыщенного коричневого цвета с узором из жирных темно-бордовых линий, рисующих кленовые листья разных размеров. Усаги помогла Харуке его расстелить, тут же довольно улеглась сверху, вытянув ноги, в своем огромном розово-вишневом плаще, и швырнула свой рюкзак на середину, якобы предлагая все сделать самой Харуке.       С умным видом усевшись по-турецки, в длинной свободной серой куртке, Харука отодвинула от себя рюкзак, уверенно отказываясь от выпавшей ей чести.       – Нет уж, Усаги-чан, все по-честному: каждый распаковывает то, что принес. А мой рюкзак уже пуст, можешь вытряхнуть, там ничего нет, – растягиваясь напротив Усаги, насмешливо выдала Харука. – Так что... еду раскладываешь ты, я все сделала.       – Но я же тебе помогала, Харука-чан, – шутливо проныла Усаги. – А в моем рюкзаке только два термоса и мандзю... всего-то! Харука-чан!       – Неет, – пропела отказ Харука, любуясь небом с редкими просветами, как с прожилками волшебного света из какой-нибудь удивительной легенды. – Или я достану свой термос с чаем, а остальное – ты. Так вроде честнее.       – Они одинаковые, – засмеявшись, напомнила Усаги. – Так что ты с легкостью можешь ошибиться и тебе тогда придется доставать второй термос. Один-один, Харука-чан.       – Да я не капризная до такой уж степени – могу и какао остаться довольна.       – Ну уж нет! – сурово припечатала Усаги, дрыгнув ногой. – Раньше надо было думать, Харука-чан, а теперь какао – все мое. Весь термос... это настоящий балдеж: любимое какао посреди прекрасного места с отличным, любимым, – шепнула она, – человеком вроде тебя. Чем не идеальная мечта? Харука-чан, а тебе нравится этот парк?       – Мне нравится все то, где есть природа, – отозвалась Харука.       Они минут десять полюбовались светлыми пятнами на небе: сквозь серые облака из сбившихся пушистых клоков наконец-то появлялось скупое солнце середины ноября: еще менее яркое, чем в октябре, оно переворачивалось на горячий бок и отказывалось радовать мир внушительными порциями своего света. Однако небо, первые блики света на не отряхнувшихся от последнего дождя ярко-зеленых почках слив, на нежных цветах – все это по-особенному завораживало, так, как того не было ни в октябре, ни в каком другом месяце.       А потом Харука села, опять по-турецки скрестив ноги, и Усаги повторила за ней, с неохотой переходя от лени к действиям, например, к распаковке небогатого содержания своего рюкзака – пяти секунд хватило, чтобы извлечь из него и два термоса, и мандзю, упакованные в целлофановый пакет.       – Сказать, за что я особенно люблю Восточный парк? – поинтересовалась Усаги, едва нос не засовывая в свой термос, так вкусно для нее пахло какао. Харука кивнула, побуждая к откровениям. – Здесь... не как везде. Я обожаю бывать в нем конкретно поздней осенью, когда все вокруг потихоньку увядает, а тут... словно жизнь лишь начинается, как весной: распускаются цветы осенних слив и цветут ноябрьские розы. Это удивительно!       Вскочив с покрывала, Усаги подбежала к ближайшему кусту роз и сжала в пальцах малиново-розовый пышный бутон на тонкой веточке, почти лишенной шипов (просто нереально было уколоться). Повернувшись получше, она прислонила розу к своему виску, как бы пряча ее стебель за ухом, и зубасто улыбнулась.       – Как, Харука-чан?       Расхохотавшись, Харука коротко и емко оценила:       – Очень мило.       – Харука-чан, – обратилась Усаги, когда вернулась на покрывало, села, вновь скрестив ноги, перешла от обыкновенного наслаждения к конкретным удовольствиям: налила себе какао в крышку термоса, взяла сладость. Харука быстро ее в этом догнала. – О...       Усаги улыбнулась за секунду до того, как уже откусила кусочек от мандзю.       – Итадакимас.       Харука сказала это вместе с ней.       – Так вот, Харука-чан, а где ты еще была, ну, – Усаги прожевала пирожное, – помимо Вьетнама. Я бы с радостью послушала. Мне, кстати, наш с тобой сегодняшний пикник напоминает об озере Тюдзен-дзи – я бы и там с покрывалом куда-нибудь сходила. Недалеко от берега, к примеру...       – Если бы не сплошные угоды для туристов, – напомнила Харука. – Зато этим хорош Токио, Усаги-чан: умный человек, умный токиец давно понял, что счастье надо искать не за пределами столицы, а в нем: тут есть и места для пикников, и возможности развиваться, и куча культурных точек – да все, чего может пожелать душа.       – Я тоже за это люблю Токио, – согласилась Усаги, счастливо улыбаясь. – А ты мне расскажешь?       Харука кивнула.       – Что ж, Усаги-чан... – она хмыкнула. – Помимо Вьетнама я видела Китай – в прошлом году выбралась туда и даже побывала в одном интересном месте. Ты слышала что-нибудь о деревушке на острове Шенгшан? Чаще о ней говорят: «Деревушка, которую захватила природа».       – А, эта деревушка! – подумав, Усаги всплеснула свободной рукой. – Про эту слышала, но больше о том, что там очень красиво: все эти лианы, проникшие в здания, покрывшие их собой, как... не знаю, как живые природные монстры из ужастиков – такое хорошо запоминается.       – Вот! – Харука рассмеялась. – А я там побывала. И это действительно очень впечатляет, Усаги-чан, не буду врать: лично когда я это увидела, то секунд двадцать стояла с распахнутыми глазами – прямо замедленная съемка для волнительного действия в фильме, не хуже! Там... все заросло, и эти лианы – они повсюду. Ты смотришь на руины, которые стали частью природы – и на пару мгновений становится жутко... особенно если в свое время ты знал самые разные версии конца света и идей в стиле «что случится с Землей, если с нее резко исчезнут люди?»       – А ты была фанаткой таких вещей?       Харука пожала плечами:       – Немного было: это же до таких мурашек, словно бы ты нагло и бескомпромиссно подсматриваешь в возможное будущее, – она повертела руками в воздухе, пародируя страшного духа. – Типа... набор того, чего в подростковом возрасте не достало. Помнишь, как в прошлом году обещали конец света?       – В десять часов, – подбодрила Усаги, смеясь. – Да, вроде в десять. Я тогда сидела в магазине цветов и с замиранием сердца отсчитывала каждую минуту: не то, чтобы очень боялась, просто забавно было ждать того, чего – ты железно знаешь – случиться не может. Наверное, многие так развлекали себя в тот день.       – Кстати, Усаги-чан, к мечтам о префектуре Миэ и жемчужном острове Микимото... – вдруг сказала Харука, напоминая о секрете, прозвучавшем когда-то в сентябре.       «Когда-то... – с улыбкой подумала Усаги. – Мне всерьез кажется, что это было в абстрактном «когда-то», хотя на деле – буквально недавно, пару... пару месяцев назад».       – Ты помнишь, Харука-чан?       – Да, – согласилась Харука. – А должна была забыть?       Усаги дернула плечами, отказываясь от ответа.       – Усаги-чан, а ты какой отдых предпочитаешь? Валяться целыми днями где-нибудь и вести расслабленный образ жизни или же изучать новое? Говорю за себя сразу: я в номере появляюсь если под полночь – хорошо. Мне важно расхватить все экскурсии, посмотреть как можно больше, нахвататься впечатлений... когда я куда-то еду, то буквально перескакиваю с экскурсии на экскурсию, и на пляже провожу не больше, чем пару дней всего отпуска.       – Ну... – протянула Усаги, пряча лицо за термосом. – Я не то, чтобы до такой степени живчик в плане активности. Скорее я золотая середина: день натурального ленивого отдыха – экскурсия, день – экскурсия, с передышками такого вот рода. Хотя я тоже люблю узнавать новое – это каждый раз вызывает у меня немного детский восторг. Ибо... я здесь, в Токио, не топ-звезда какая-нибудь, чтобы у меня был крайне плотный график и я хотела просто сбежать под пальмы, знающие пальцы массажистов, распластаться на лежаке и ни о чем не думать.       – Мне это по душе! – бодро оценила Харука. – Усаги-чан, а где была ты?       Усаги хихикнула.       – Я особо далеко не выезжала, Харука-чан, правда. Но из запоминающегося... – она проглотила еще одно мандзю. – Я ведь говорила, что у меня большая семья?       Харука помотала головой.       – И сестра есть не только у моего папы, но и у моей мамы. Ее зовут Сакурада Нацуна-сан, она живет в Саппоро. Когда мне было пятнадцать, мы всей семьей ездили к ней в гости, зимой... и я, наверное, впервые тогда увидела много снега, ощутила настоящий холод. Никогда не забуду это странное чувство: я иду в сапогах по снегу – и он хрустит, скрипит у меня под ногами, когда я прижимаю его подошвами! Это восхитительно! – Усаги поставила наполовину опустевший термос и эмоционально всплеснула руками. – В прошлом году я также навещала тетю Нацуну-сан – и там снова был снег!       – А еще?       – Харука-чан, – Усаги подергала ногой, – теперь твоя очередь.       – Пожалуйста, Усаги-чан.       – А? – пару раз хлопнув глазами, Усаги примирительно кивнула. – Если «пожалуйста», то мне запал в душу фонтан-водопад на острове Одайба**. Я уверена, что ты там была!       Харука согласилась.       – Это ведь невероятно... ты гуляешь внутри, вода течет и у тебя над головой, и вокруг тебя... это какой-то сказочный рай! Я часто бывала там в солнечные дни, когда вода ловит на себя лучи горячего яркого солнца – там становится так красиво, что сердце ухает куда-то глубоко в пятки.       – А я была в парке цветов Асикага, – поделилась Харука.       – Я тоже! – мгновенно перебив ее, Усаги радостно, счастливо рассмеялась. – Это место – оно на одной ступени с лучшим, что я вообще видела в своей жизни!       – Да, мне очень понравилось, – Харука улыбнулась. – Особенно глициния... деревья с низко свисающими ветвями, усыпанными цветами. Это... действительно потрясающе, ничуть не хуже деревушки, поглощенной силами природы. В этом ты права, Усаги-чан: часто между всеми красотами мира реально сложно выбрать что-то одно.       – Ага! Все одинаково завораживает, – заглянув в свой термос, Усаги вздохнула и пододвинула к Харуке пакет с мандзю. – Бери, Харука-чан, а то я так быстро их трескаю. Если делить пополам, то я уже и половину твоей порции проглотила. Все. Надо держать себя в руках, ногах и всем, что есть.       – Ну, я не думаю, что ты так уж страшно потяжелеешь, Усаги-чан, – высказала мысль Харука, однако пакет с пирожными себе забрала. – Но все же большое спасибо!

***

      – Подожди, У...       – ... да, – Усаги кивнула, не опуская глаз и давая умоляющий ответ своих. – Харука-чан, п-подожди здесь, пожалуйста, хорошо? Я...       – ... мигом, – досказала за нее Харука.       И они разбежались.       Харука метнулась в ближайший магазин цветов из ей известных в этом районе, на лету выуживая из своего кошелька бумажные банкноты, которых и должно было хватить на букет. Влетев в цветочный, она фактически протиснулась через молодую пару, направляющуюся к кассе, первой добралась до продавщицы, как до заветной цели, положила на стол деньги и попросила букет. А затем, уже держа его в руках, чуть медленнее вернулась обратно.       «Не хочу я, – на пути в другую сторону думала Харука, одной рукой закидывая в карман сдачу, – чтобы вышло, как с герберами: времени покупать второй букет у меня попросту нет – Усаги-чан запаникует быстрее меня, еще пойдет искать – я вроде Усаги-чан третий месяц уже знаю, но... не очень в подобных ситуациях могу сказать, как именно она поступит».       Однако Усаги в условленной точке отправки не оказалось. Харука застыла со своим ярким, выбивающимся на общем фоне людей и мрачноватой обстановки города под тяжестью осени, букетом, выпрямилась, подождала одну минуту. Две. После пяти минут взялась переминаться с ноги на ногу – и только тогда на горизонте (метафора) появилась довольная Усаги: она бежала, держа руки за спиной, и едва не прыгала, отрываясь от поверхности.       – А ты уже здесь, Харука-чан, – с широченной улыбкой констатировала Усаги, останавливаясь и шумно дыша. – Забыла про дыхание это совсем... Харука-чан, у меня для тебя...       – ... есть подарок, – во второй раз за последние минут двадцать завершила за нее Харука – и они обе протянули друг другу букеты. Усаги – белые ромашки с солнечными сердцевинками, Харука – насыщенно-пурпурные астры.       – Ты купила... – попыталась заговорить Усаги, через каждую прошедшую секунду похихивая и постепенно начиная бурно смеяться.       – ... мне букет? – за Усаги договорила Харука, прежде чем ударилась в такой же хохот.       – Харука-чан...       – Усаги-чан...       – Харук...       – Уса...       Они схватились свободными руками за свои-чужие букеты, намереваясь все-таки ими обменяться – и сделали это синхронно, чем сцепили себя через трогательные цветы покрепче, чем до этого, наподобие магнита, намертво притянувшего их руки друг к другу и переплетшего пальцы.       И это был повод рассмеяться до неприличия безудержно.