Нимфы дождливого города

      Усаги настоятельно убеждала остаться: не то, чтобы Харука вовсю упиралась ногами, руками и ее необходимо было посадить на электрический стул, чтобы уговорить (вообще не сказала ни слова в качестве возражения), но Усаги не отступала от той модели, согласно которой лучше сперва добиться очевидного результата, а потом уж выдыхать и успокаиваться.       «И к чему все эти телодвижения?» – в связи с этим практически лениво подумала Харука, подкладывая руки под голову и продолжая наблюдать за Усаги. Внимательно, неотрывно даже.       – Ибо... ибо... – пыталась подобрать сама Усаги еще одну причину в копилку оригинальных и стоящих, как раз пока наугад заплетала хвостики своих оданго в косички. – В общем, что тебе мешает остаться на сегодняшнюю ночь у меня, ум, Харука-чан?       – Да ничего, – ответила Харука, вытягиваясь на диване. Она уже как только его ни обживала, только что ноги не задирала. – Можно было бы просто спросить: «Харука-чан, ты останешься у меня на ночь?» – и сделать короткую паузу. Я бы сразу сказала: «Да», – и все. К тому же, Усаги-чан, ты сидишь в пижаме, а я лежу на твоей кровати, разостланной наполовину ко сну. Сейчас я встану, оденусь и уйду. Нет, Усаги-чан, я не из того десятка.       – Ну... – Усаги сжала в кулаке прядку для косички. – Мало ли, Харука-чан, я решила наверняка. Пижама у меня, правда, закрытая чуть ли не наглухо, поэтому намеки не считаются, – она хихикнула.       – Но это можно с легкостью исправить, – уверенно ответила Харука, с видом таким, как будто знала все на свете. – Одежда – это, конечно, красиво, однако половину условностей можно пропустить, если в итоге ее все равно снимать. Да, Усаги-чан, а ты... волосы зачем заплетаешь? Я бы и про пижаму так спросила минут пятнадцать назад, – она хмыкнула, – только это ладно. А волосы? С косичками мороки много.       – Они... – Усаги неловко потеребила хвостик, доплела его и с готовой задорной прической села, подбирая под себя ноги. – Очень длинные, Харука-чан. Я на ночь себе всегда волосы заплетаю: в оданго и еще обычной косой, без изысков – мне так спать удобнее.       – Вот оно как, – оценила Харука, однако негативных эмоций на ее лице не появилось. Она поднялась с кровати, полностью расправила ее: откинутые в сторону простынь и одеяло. Села на край, так как все еще была в той одежде, в какой и пришла. – И после секса тебе от распущенных волос не кайф? Мешают, должно быть, и приходится что-то с этим делать?       Усаги кивнула.       – Есть немного такого, Харука-чан. Просто... не слишком удобно спать, когда тебе волосы почти до колен достают – никуда от них не денешься, наверх не забросишь – они обратно ползут, по спине потом, в лицо, а, если ворочаться, и вокруг шеи норовят тонко так, да обернуться. Там... одну ночь по обстоятельствам, а потом – не совсем мое.       – Ладно, – исчерпывающе ответила Харука и слету вынесла предложение: – Можно их прямо в косичках повыше забросить – лично для меня это не многое изменит, а существенно – вообще ничего. Есть, разумеется, и те, кому доставляет несравненное удовольствие во время секса волосы на голове партнера драть с корнями, но я могу обойтись без этого.       – Здорово, да? – осведомилась Усаги, привставая, чтобы приглушить свет. – Это... что мы как бы легко сходимся во мнениях, понимаем... друг друга. Даже в таких неловких вопросах, как мои волосы.       – Наверное, – сказала Харука. – Однако теперь можно от наиболее лишних деталей мы избавимся?

***

      Усаги подкралась на цыпочках, держа в руке небольшую сине-зеленую коробку, перевязанную коричневым бантом. Точнее, она пока лишь кралась к цели: шаг за шагом, не обращая ни на кого ни малейшего внимания, с видом хищника, идущего по пятам своей жертвы, ну или хотя бы какой-нибудь кошки с гениальным планом, которая умела красться не хуже других зверей.       Ее целью была Харука, стоящая напротив огромного панорамного окна смотровой площадки на Токийской телебашне.       Тихо-тихо подкравшись (да-да, подошва ботинок даже не шаркала и не стучала!), Усаги, переложив коробочку в другую руку, приподнялась на носочки, вытягиваясь в тончайшую струнку, и свободной рукой закрыла Харуке, которая вроде ничего не ожидала, глаза, несильно вжавшись в ее спину, чтобы удержаться.       – Харука-чан, – шепнула Усаги, улыбаясь (это непроизвольно вышло), – угадай, кто это за твоей спиной?       – Хотару? – принимая игру, через смех поинтересовалась Харука. – Да нет... какая Хотару? О! Сецуна, конечно, это ты одна можешь так подкрасться. Стой... это не в твоем стиле. Кто же ты, загадочный похититель глаз моих?       Усаги аж с хохота прыснула, спрятав лицо у Харуки на спине.       – Да это же ты, Усаги-чан! – сняв руку Усаги со своих глаз, Харука повернулась – и у Усаги от ее улыбки настроение мгновенно подскочило до отметки «лучше и быть не может». – Чего я гадала?       – Не знаю, Харука-чан, – Усаги легкомысленно пожала плечами, – о чем гадала ты, но с третьей попытки в яблочко попала однозначно: это с самого начала была я. И, как это, никто другой! Вот. А еще у нас одинаковые пальто, у меня для тебя подарок, и пальто были бы идентичны, если бы в день покупки я нашла твою расцветку своего размера.       Выпалив все это как на духу, Усаги отошла к окну, оперлась на перила, любуясь Токио с высоты: детские какие-то дома, небоскребы – выточенные талантливым мастером маленьких скульптур, – и все это на фоне грязно-голубого неба с тряпочными темными облаками. В силу чего-то вряд ли объяснимого, картину со снующими далеко-далеко внизу по серым городским жилам машин не портил и не самый красивый горизонт. Он, наоборот, подчеркивал детскость, навеянную искусственность, словно бы гений, закончив свою работу, накрыл творение тряпкой, чтобы оно не запылилось и не испортилось.       – Удивительно все же... – себе под нос прокомментировала Усаги. – И красиво.       Харука рассмотрела Усаги в ее бело-черном драповом клетчатом пальто с большими темными пуговицами и накладными черными карманами – все до пародии сходилось с ее собственным пальто, таком же во всем, кроме цвета – ее было бело-красным.       – Не торопись так, Усаги-чан, – усмехнувшись, и попросила Харука, становясь с Усаги рядом, – а то ты фактически как с налетом – секунда здесь, секунда там...       – Фигаро тут, Фигаро там, – на свой манер напела Усаги.       – Похоже, – рассмеявшись, согласилась Харука. – Но я согласна меняться с тобой одеждой: я хотела себе как раз бело-черное пальто, но моего размера осталось только красное – я и купила из-за пришедшегося фасона, – Усаги промолчала, и Харука уточнила. – Так мне раздеваться или не надо?       – Если только не здесь, – ответила Усаги, помахав рукой. – А вообще я думаю... с какими словами тебе вручить подарок. Харука-чан, у меня опять все из головы вылетело! – она капризно топнула ногой, затем повернулась к Харуке и с обожанием посмотрела на нее, прикасаясь к челке, не нуждающейся сейчас в поправках. – И тебе идет бело-красное пальто – оно в выгодном свете делает тебя... ярче.       – Тогда обмен отменяется, – заключила Харука, – ибо я, может быть, и отдала тебе своё пальто за твое, но... – по ее губам скользнула улыбка. – Оно на тебе смотрится: на его фоне ты выглядишь еще светлее и чудеснее, за счет одних хотя бы хвостиков твоих – они преподают пальто урок умения грамотно выделяться.       Усаги хихикнула:       – Спасибо, Харука-чан, – и сделала глубокий вдох – лицо у нее стало таким серьезным, как будто она собралась читать лекцию нерадивым студентам. – Харука-чан, в этот день, шестнадцатого ноября две тысячи тринадцатого года, я хочу вручить тебе этот подарок, и у меня есть на то весомый повод: ты замечательная! Я тебя почти люблю!       – Ну... – пробормотала Харука, принимая коробочку. – По крайней мере, втрескалась так, что только по уши влюбленным и снилось. Уже можно открывать, Усаги-чан?       – Конечно, можно! Я тебя даже подбадривать готова, Харука-чан: давай же, открой его! – Усаги подпрыгнула на месте, восторженно складывая ладони в молитвенном жесте. Не так высоко прыгнула, разумеется, чтобы задеть потолок, но все-таки.       Недолго повозившись с бантом, Харука сняла крышку, вложив ее в руки Усаги, и достала из коробки двух небольших мишек Тедди, соединенных между собой. Светло-серые мягкие мишки вместе трогательно держались лапками за ярко-красное бархатное сердечко с рисунком из маленьких белых сердец, и выглядело это...       «Без шуток замечательно, – подумала Харука, очень даже произвольно и искренне мишками любуясь. – Усаги-чан, да это же... настоящая милость. Влюбленные мишки – это типа мы с тобой?»       – Спасибо, Усаги-чан, – поблагодарила она, возвращая себе крышку от коробки и ленточку, но не торопясь прятать туда мишек. – Это просто здорово и очень мило. Мне это сердечко напомнило наши с тобой букеты совсем недавно – надо же было, Усаги-чан, – Харука тихо засмеялась. – Мне – и цветы. Довольно неожиданный жест – почему-то об этом я совсем не думала.       – Да чего ты, Харука-чан, – Усаги придвинулась на шаг ближе, но с одной целью: без лишних усилий несильно ударить ее в бок, – мы же с тобой обе девушки. Несправедливо как-то, если знаки внимания оказываешь одна ты мне. Я же не принцесса в башне, за руку которой надо и дракона победить, и альпинизму обучиться... – она зевнула – для демонстрации отношения. – Ждать устанешь: дело-то емкое, трудное... а где мы будем искать мне крутейшую кожаную юбку?! А, Харука-чан?!       Они договорились встретиться сегодня специально для этого.       – Где? – Харука хмыкнула. – Ну... есть у меня по шикарной кожаной одежде несколько знакомых точек, упрятанных в отдельные магазинчики подальше от загребущих рук. Продавец-консультант в одном из них уже успела стать мне хорошей знакомой – Ци-сан.       – Ци-сан? – переспросила Усаги. – Напоминает китайскую философию про «ци» и «ли».       – Странная история, – Харука отмахнулась, – я сама узнала, когда себе наряд на Хэллоуин собирала по кусочкам. Полное ее имя – Циприн, ну, папа странный был, не думал о том, что ребенку с этим жить. А она его сократила до Ци, чтобы совсем не менять.       – А... – Усаги кивнула. – Хорошо, у меня родители в этом плане были нормальные. Мне кажется, так называть детей... издевательство. Мой папа любил рыбу фугу. А мама – говядину «вагю». Но им же не пришло в голову назвать меня и Рей Фугу и Вагю Цукино.       – Этого еще не хватало! – возмутилась Харука. – Не шути так, Усаги-чан, хоть такому уже и не случиться, я как представлю... после истории Ци-сан, которая только верхушка айсберга, мне становится не по себе. И я понимаю, как здорово, что у меня были абсолютно нормальные родители.       – И у меня, – поддержала Усаги. – Я бы такой участи пожелала лишь Мэй Сато.       Харука посмотрела на нее вопросительно.       – Это была девочка из параллельного класса, – Усаги отмахнулась, – которая задирала меня всю среднюю школу: красивая, с богатыми родителями, считающая себя секс-символом после чисток лица и иных косметических процедур – я радовалась, как последняя злыдня, когда Мэй теряла контроль над своей проблемной кожей, и оно вылезало... – изобразив рукой эдакого пробуждающегося мертвеца, она хихикнула. – Дела прошлого. А еще, Харука-чан, я знаю, где мы сможем выгулять мою новую кожаную юбку.       – И где же? – поинтересовалась Харука, пока Усаги копошилась в кармане своего пальто. – Усаги-чан, мне же интересно, что ты придумала.       – Здесь! – торжественно объявила Усаги, протягивая в раскрытой ладони два билета. – На концерте рок-группы «Rockabye» в парке Уэно!       – Хм... – оценила Харука, рассматривая билеты. – Хэви-металл, густо приправленный фолк-мотивами, японские легенды, положенные в основу песен, и «Onmyo-za»* в качестве более популярного аналога?       – Ага, – кивнула Усаги, – примерно так все и есть. «Rockabye» постепенно набирают популярность: в Японии же много легенд, основ на всех хватит. И я раздобыла билеты. Ты пойдешь со мной, Харука-чан, или такое тебя не увлекает?       – Почему же? – уточнила Харука. – Довольно занятно: я еще не была на их концерте, а так куда проще сравнивать и делать выводы. Может быть, и американцам это станет интересно: японский рок ведь остается при нас.       – Хотя я считаю, – заявила Усаги, – что рок – он и на Аляске рок, и на Курилах, в Европе и, разумеется, в Африке. А теперь пошли искать мне юбку, ум, Харука-чан? Я уже без нее скучаю так, будто нас разделили.       Харука рассмеялась.       – Пусть только кто посмеет, если ему здоровья не жаль.

***

      Решимость Усаги выгулять новую кожаную юбку не знала пределов и никакие обстоятельства не могли отвести ее в сторону с этого пути. Она так и сказала, глядя на мрачное небо, готовое разразиться дождем, мелкие лужи на асфальте и прогноз погоды, обещающий на самый жаркий день: «Ну и что? Кожаная юбка должна быть вне зависимости от условий погоды и моих собственных состояний. Из-за того, что она черная и кожаная».       – Ну, и как тебе юбка, Усаги-чан? – поинтересовалась Харука, уже когда они возвращались. Обсуждение прошедшего концерта было в самом разгаре, Усаги гордо вышагивала в максимально обтягивающей юбке, купленных специально под нее черных лакированных туфлях на каблуке, в расстегнутом бело-черном пальто и белой блузке с длинными рукавами и рядом маленьких пуговиц, заканчивающихся почти у горла.       – Давай я лучше скажу тебе, Харука-чан, почему я люблю брюки, а? – попросила Усаги, и Харука мотнула головой, предлагая просветить себя. – Когда на тебе длинные брюки, нет никакой нужды волноваться о тоненьких колготках, на которых в любой момент можно сделать затяжку. А юбка шикарная, ради нее я на все это и пошла.       – В том числе и на расстегнутое пальто? – осведомилась Харука. – Застегни, если холодно, Усаги-чан. Такого и юбка не стоит.       Усаги нахмурилась, хлопнув длинными-длинными, тщательно накрашенными замечательной тушью с хорошей щеточкой ресницами: ни комочков, ни слипания – все ровно и на верном пути к идеалу.       – Стоит, разумеется, – утвердила она – и ее брови «отъехали» от переносицы: она расслабилась, возвращая лицу безмятежное и довольное выражение. – О... спасибо тебе большое, Харука-чан. Какой дурой я была, игнорируя кожаную одежду раньше – это бесподобно. И работает точно так же, как ты и говорила, – добавила Усаги, даже в спокойной неспешной походке чуть-чуть повиливая бедрами.       – Не стоит так активно, – подсказала Харука, наклонившись к ее уху (за счет высоты каблуков черных туфель сам наклон был косвенным – разница в росте оставалась несущественной). – А то красота, Усаги-чан, ясно дело, красотой, но все же... не хочется за тебя драться.       – И не придется, – опустив глаза и покраснев, призналась Усаги. – Я и сама за себя могу подраться: мне в этом никакая юбка не указ. Любвеобильность для кого-то покруче, а мне вполне хватает одного человека, в которого я буду по уши влюблена.       – Это чем-то приятно, – Харука улыбнулась, приобнимая Усаги. Ненадолго. – Знаешь, какая песня на концерте мне понравилась больше всего, Усаги-чан? – Усаги повернула голову, выжидая от Харуки ответа. – О деве Луны и рыбаке Гай-Руко. Мне она почему-то напомнила о песне Blackmore's Night «Loreley» – историю о речной деве, живущей на небольшой скале и приманивающей рыбаков своими песнями подобно древнегреческим сиренам.       – Да? – переспросила Усаги. – Ну... есть только за счет песен. А так больше на какого-нибудь призрака смахивает, который охотится на людей, заманивая их. Ну там... как Каори-сан – девушка, которая откусывает другим мочки ушей, или женщина с разрезанным ртом – такое вот.       – Ты в детстве боялась Каори-сан?** – поинтересовалась Харука, не скрывая в полунасмешливом тоне, что пытается подколоть.       Усаги замахала перед собой руками:       – До ужаса! Харука-чан, я до двадцати лет не прокалывала себе уши, потому что боялась, что в школе со мной что-то сделает призрак Каори-сан! Это же до такой степени жутко – и поди попробуй от нее спасись. Женщина там с разрезанным ртом – одно, куча способов есть, что ей даже сказать можно, а тут... и беги – не убежишь, и не отстанет от тебя, – она поежилась. – Жуть!       – Может быть, – засмеявшись, прокомментировала Харука. – Помнишь, Усаги-чан, я тебе рассказывала про своего школьного друга Коу?       Усаги кивнула.       – Вот благодаря ему я себе уши и проколола: он как-то раз захотел взять меня на «слабо» – и я с ним поспорила на то, что не боюсь Каори-сан, поэтому могу смело проколоть себе уши. Коу потом захотел меня напугать, подговорил свою знакомую за мной погоняться с этим вопросом: «У тебя проколоты уши?» А я от нее оторвалась – слишком нерасторопна она оказалась для призрака, и выиграла потом спор у Коу. Вот весело было!       – А ты молодец, Харука-чан! – смеясь, похвалила Усаги. – Я в школе очень любила верить во все эти страшилки. Из-за Туалетной Ханако*** обязательно таскала кого-нибудь с собой аж до самой старшей школы – все мои подруги глаза закатывали, а вот Кури-чан боялась вместе со мной и поэтому всегда меня поддерживала.       Усаги поморщилась, стирая с носа капельку дождя и вжимая голову в плечи. Не успела она сделать это, как другие капли начинающегося ливня врезались в ее щеки, в верхнюю губу, в уголок глаза – дождь бил по мягкому драпу пальто, оставляя крошечные следы вместе с капельками на прозрачных коротких нитках, и Харука поспешила раскрыть над ними свой новый зонт: куда ярче предыдущего, ярко-синий, с силуэтами дельфинов.       – Ты предусмотрительная, Харука-чан, – прошептала Усаги, продолжая убирать со своего лица оставшиеся капельки разразившегося дождя. – А я сегодня не поверила прогнозу погоды: мало ли, чего они там обещают... как ты говоришь, бубен у них дырявый.       – А мне повезло, – Харука рассмеялась, изобразив правой рукой американский жест победы: подняла руку вверх, сжала в кулак и резко дернула вниз. – В кои-то веки я нарушила это глупое правило о том, что взятый с собой зонтик защищает от дождя, а не взятый призывает его на твою голову почище любого шамана с его непонятными заклинаниями.       – Забавно, – Усаги улыбнулась и решилась – застегнула свое пальто на целую пуговицу, правда, посередине. – Мне обычно бери не бери – дождь начинается, когда ему угодно, и все зависит исключительно от моего везения. А еще, Харука-чан, мне Макото-чан вчера сказала, что видела нимф дождя... да, целых трех, у входа в Восточный парк Императорского дворца: она там бегала, закончила, когда ливень начался, и... увидела их силуэты. Целых три.       – Думаешь, это тоже правда? – спросила Харука.       Усаги двусмысленно пожала плечами: по ней видно было, что тема нимф, странно-желанная, вызывает у нее большое смятение: вроде и хочется говорить-говорить о них, и, с другой стороны, как будто боязно, точно бы тайна дышит в затылок и грозится покарать за раскрытие и чрезмерное обсуждение.       – Думаю, – все же согласилась она. – Я... со мной тоже четыре дня назад странная вещь произошла, Харука-чан, по степени непонятности схожая с твоей историей про девушку-пианистку. И я теперь совсем не знаю, как к этому относиться, хотя мне ужасно хочется верить.       – Так верь, – предложила Харука. – Этого тебе никто делать не запрещает. Что за история, Усаги-чан?       – Я гуляла по парку Арисугава, – рассказала Усаги, – и вдруг увидела на скамейке девушку, закутанную в тоненький бежевый плащ с большим капюшоном, почти полностью скрывающим лицо. Девушка смотрела на свой палец и постоянно его терла, а, когда я проходила мимо, одернула меня и попросила вытащить ей занозу. Я и рискнула сесть рядом, посмотреть на ее руку: у нее из подушечки указательного пальца торчала еловая иголка.       – Девушка, которая занозила себе палец елкой? – уточнила Харука, хмыкнув и нахмурившись. В ее глазах отразилось дичайшее неверие из возможных.       – Я тоже так спросила, – продолжила Усаги. Они медленно шли, и дождь успокаивающе барабанил по поверхности зонта, раскрашивая синий в более глубинный цвет, напоминающий толщу воды изнутри. – А девушка смутилась, посмотрев на меня, и призналась, что никогда не видела раньше елок. И не трогала их. А теперь решилась – и вот, что у нее получилось. Кожа у этой девушки была... до такой степени нежной, что кожа младенцев в сравнении с этим – грубая наждачная бумага. Я тебе клянусь, Харука-чан!       – И ты думаешь, – не прекращая хмуриться, спросила Харука, – что это была одна из нимф дождя?       Усаги кивнула.       – Я думаю даже больше: что это была Серенити. Я видела ее серо-голубые глаза и светлые-светлые, серебристые какие-то волосы под капюшоном. И я хорошо ее запомнила, а потом, стоило мне достать занозу, девушка встала и... я моргнула, Харука-чан, – и ее не оказалось рядом, словно бы все это было миражом или галлюцинацией. Ты ведь тоже слышала, что елки – сакральные деревья для нимф, с которыми они никак не связаны, к каким при столкновении испытывают сильнейшую тягу. – Вот что ты об этом думаешь?       – Не знаю, – Харука пожала плечами. – Звучит... так, что в существование нимф действительно можно поверить. Разве только они способы являться... ах да, – она покачала головой, не договорив и перекинувшись на другую идею, – о чем речь, если считать, что ко мне также непонятным образом заявлялась Серенити из нимф, а не какая-то другая. Вроде как говорилось в одной из альтернатив этой легенды о том, что нимфы могут принимать полностью человеческий облик на территории, хранимой собой или другой нимфой.       – Макото-чан сказала мне, что парк Арисугава хранит Аматэрасу, – заявила Усаги, – поскольку она самая молодая и большие территории ей в качестве дома не нужны.       – А кто тогда район Мюген?       – Ну... – Усаги задумалась. – Кажется, кто-то говорил мне когда-то... Хиро – еще одна из нимф. Я и Макото-чан успела рассказать... мы долго обсуждали их вчера, припоминая самые разные вещи, что слышали об их привычках. Неясные совершенно стечения эти...       – Тсс, Усаги-чан, – попросила Харука, навострив уши почти как кошка, готовая кинуться в погоню. – Прислушайся: это мне кажется от темы, затронутой нами, или где-то действительно кто-то звонко смеется... не так далеко отсюда, немного за лесом.       Усаги прикрыла глаза, стараясь расслышать то, о чем говорила Харука.       – Да... – согласилась она. – Харука-чан, ты права: смех доносится однозначно с территории храма богини Канон! Побежали! Если это нимфы, то мы обязаны их увидеть и убедиться в том, что все втроем – ты, я и Макото-чан – медленно не сходим с ума, как по цепочке заразной эпидемии.       В этот раз Харука даже первой дернула Усаги за руку, вырываясь вперед в беге, а не колеблясь в сомнениях на счет того, стоит ли им вообще туда соваться. Усаги, наплевав на свои высокие каблуки, не отставала практически ни на сантиметр, передвигаясь так бодро и быстро, как, наверное, никогда. Вместе они взбежали по каменной лестнице и, как только Усаги увидела под дождем на площадке рядом с храмом танцующие силуэты (девушки, казавшиеся хрупкими и тонкими, вздымали к небу руки и смеялись), обтекаемые бурными потоками падающей воды, она отвернулась, показывая возможным нимфам свою спину. Дернула за руку Харуку, так, чтобы отвернулась и она.       – Ты чего, Усаги-чан? – шепотом спросила Харука, и Усаги потянула ее вниз, к спуску по каменной лестнице. После выгоревшего запала для высоких каблуков она казалась не таким пустяшным препятствием. – Даже посмотреть не успели... слышишь? Смех исчезает, уже не увидим.       – Мне Макото-чан, – не громче Харуки сказала Усаги, – вчера кое-что рассказала о нимфах, то, чего я не знала: если долго и пристально на них смотреть, то нимфы от тебя быстро сбегут, но могут обидеться на то, что ты решил за ними последить – и тогда вместо счастья в жизни тебя начнут преследовать неприятности и сомнения. Чтобы снять это с себя, нужно еще раз найти нимф, но в этот раз быстро посмотреть на них и отвернуться, показав, что не хочешь нарушать их веселье. А вдруг правда, Харука-чан?       Нахмурившись, Усаги посмотрела на Харуку – именно как-то пронзительно, неуверенно, раскрывая через взгляд все свои непонятки по этому поводу: как лучше, что вообще правильно, да и стоит ли играть с силами и существами, которые вроде как существуют не только в легенде? Стоит ли шутить с собственным счастьем, которое абсолютно устраивает?       – Я не знала раньше о таком тоже, – созналась Харука. – Но... это выходит за рамки общепринятой легенды о том, что увидеть нимф – как раз-таки обрести счастье, поскольку не каждому они покажутся на глаза.       – Просто нельзя слишком долго на них смотреть, – поправилась Усаги. – Это же легенда, Харука-чан, и мы ничего толком не знаем. А если конкретно это – настоящая правда? Ведь, чем больше человек знают одну и ту же загадочную историю, тем больше у нее появляется вариаций, и никто не скажет тебе, какая из них наверняка правдива, а какая – нагло лжет.       – Наверное, – хмыкнув, согласилась Харука.       Дождь внезапно закончится – и небо над ними удивительным образом рассеялось: будто бы могущественный художник стер своей волшебной мягкой кистью надоевшие тучи и взамен нарисовал практически идеальное голубоватое небо с едва заметными полосками разноцветной радуги.