Нимфы дождливого города

      После двадцатых чисел ноября квартира Усаги полностью была готова к встрече Нового года (Сегацу-сана): у входа стояла красивая кадомацу*, выбором которой в этом году Усаги очень гордилась; на книжных стопках рядом с каждым разноцветным кроликом пригрелась одна хамаими – стрела для защиты от злых духов; на тумбочке рядом со светильником расположился кораблик такарабуне**, наполненный рисом; рядом с одной из книжных стопок появился талисман – маленький кумаде***; на столе в центре комнаты, чуть-чуть оттесняя цветущую орхидею, раскинулась тонкими веточками мотебана**** – с розовыми, белыми, желто-коричневыми и зелеными шариками побольше и поменьше.       И чего уж было говорить об украшениях более европейских: на окне Усаги развесила несколько гирлянд, придав им форму сердца (сначала – самое большое, внутри него, по тонкой ниточке связки с остальными, – сердечки все меньше и меньше...), стены украсила разноцветным пышным дождиком, а на стол в углу, заваленный мелочами, водрузила небольшую искусственную елку, украшенную в том же европейском стиле – по размерам почти игрушечную, но все же цепляющую взгляд.       – Я плювиофил, – многозначительно призналась Усаги, прикладывая ладонь к прохладному окошку, с внешней стороны залитому дождем до натурального безобразия: природная стихия бушевала второй день. От ее теплой, еще жирной ладони на стекле остался явный и разборчивый отпечаток.       – Кто? – уточнила Харука, сдвинув брови. – Усаги-чан, ты здорово блистаешь непонятными словечками, но сделай мне скидку: я всего лишь простенький журналист, у меня нет такого запаса, чтобы я абсолютно все понимала.       Усаги хихикнула, прикрывая губы.       – Плювиофил, Харука-чан, – это любитель дождя. Тот, кто находит наслаждение и успокоение души в дождливые дни. А я тебе говорила не раз: обожаю дождь, когда можно вот так вот с четко обрисованной причиной сидеть дома и ничего не делать, заниматься ерундой... ну, желательно лично мне дождливые дни только так и проводить.       «Таак... – подумала Харука, пока Усаги доходчиво и разборчиво объясняла ей про то, кто такие эти звери плювиофилы. – Я начинаю тут жить. Медленно. Верно. И как каждый раз Усаги-чан умеет уговаривать с таким потрясающим убеждением в словах?»       А о чем еще она могла думать, оставшись у Усаги не только ночевать, но и дневать? Из-за неугомонного дождя и упертой подруги, упросившей побыть хотя бы до тех пор, пока частота падающих капель в минуту не снизится хоть немного. «Все равно выходной, Харука-чан... спешить некуда, а, если к вечеру дождь не прекратится, я самолично вызову тебе такси: не хочу, чтобы ты под таким ливнем бегала – это плохо».       – Меня так расстраивают эти обветрившиеся руки... – пожаловалась Усаги, наклоняясь и находя на полу баночку с увлажняющим кремом. Харука взяла ее себе, открывая и протягивая ей: так, чтобы было удобнее. – Они и болят, и... сейчас опять густым слоем крема намажу – минут пятнадцать ни тебе зефирок, ни шоколадок, ни карамельной трости... ууу, как обидно! – она нахмурилась и шмыгнула носом, размазывая кучу крема по покрасневшим рукам. – И главное, что это становится расписанием: мучиться мне до конца ноября, и только в декабре вся эта фигня обещает стать не такой противной – руки хотя бы перестанут зудеть, ну а просто красные... у многих зимой просто красные руки.       Харука воспользовалась моментом и напрыгнула пальцами своих ног на пальчики Усаги, выглядывающие из-за штанин длинных черных брюк. В уже видимых ею забавных оранжевых носочках с отдельными пальцами. Усаги, втирая крем, с большим удовольствием вступила в игру, шутливо отбрыкиваясь и ногами по возможностям пространства махая ничуть не хуже, чем могла бы руками.       Луна рядом с ногой недовольно мяукнула, поскольку о ней не просто забыли (это полбеды) – дерясь друг с дружкой ногами на подоконнике, Харука и Усаги мешали кошке делать самое главное в ее жизни: лежать в состоянии дзена, греться и не делать вообще ничего, раз через раз напрашиваясь на поглаживания.       Сегодня Луна выбрала лежать рядом с ногой Харуки, и, в отличие от Усаги, которая сразу разглядела в этом большую любовь, Харука свалила все на обогреватель, который рядом с ней был куда ближе, чем если лежать рядом с хозяйкой.       – Ты ешь, Харука-чан, – попросила Усаги, намекая на тарелку со сластями и две кружки вокруг нее. – И чай пей. Так сказать, продолжай путь без меня, пока твой чай горячий – а то холодный пить не так интересно. В общем, не обращай внимание на то, что я сегодня наполовину покалеченная. И буду такой как минимум до тридца-то-того... – зажмурив глаза, она хныкнула и, с самыми серьезными намерениями взяв себя в руки, повторила куда более убедительно, так, как будто не отрывала от себя руку или ногу. – Ешь.       Усаги сегодня угощала не только чаем (после обеда пиццей с двойным сыром), но и большой тарелкой, представляющей ассортимент сладостей: на ней были и воздушные зефирки, тающие во рту, и шоколадные конфеты в блестящих обертках (с нугой, с карамелью или с орехами), и разноцветные карамельные трости – по штуке на каждого.       – Не страдай так, Усаги-чан, – пробуя затеять еще один раунд драки на пальцах, сказала Харука, дотягиваясь, осторожно пряча ее руки в своих ладонях и втирая крем самостоятельно (не обделяя вниманием любительского массажа каждый палец). – Если тебе это поможет, я тоже могу намазать руки кремом – будем страдать по сластям вместе, до тех пор, пока он не соизволит впитаться.       Усаги хихикнула и покачала головой.       – Совсем не обязательно, Харука-чан: это тебя не касается. Ты лучше в самом деле уплетай зефирки, ибо уже должна была заметить, с какой скоростью поглощаю их я, – в перерыве между поеданием трости – так что в твоих интересах воспользоваться моей беспомощностью и пополнить свои запасы.       – Да ты всегда так говоришь, Усаги-чан, – сощурившись, Харука отмахнулась. – А еще так ни разу меня и не объела.       – Нуу... – Усаги помахала перед собой рукой, хмурясь. – Нее... Харука-чан, я не могу сейчас предлагать тебе соревнование по поеданию зефирок: тогда я объемся до такой степени, что мне станет плохо, и... моя любимая карамельная трость. Как она будет жить, если я ее не съем?       Харука засмеялась.       – Вот и пришли к общему решению! Но пару-тройку воздушных зефирок я все же проглочу... – добавила она, беря в руки еще горячую чашку и тут же обмакивая самый край зефирки в чай.       – Ты тоже тащишься от того, как эти зефирки тают на языке, так медленно и сладко...? – поинтересовалась Усаги, и Харука кивнула. – Попробуй их с какао, Харука-чан: я даю тебе гарантию, что так даже вкуснее, чем с чаем.       – Не знаю, – после непродолжительной паузы (зефирка растворялась во рту) ответила Харука, пожав плечами. – Эти зефирки – такие коварные штучки, что вкусны с любым напитком. И ко всему-то они подходят – с чем их не ешь. Как думаешь, Усаги-чан?       Не выдержав, Усаги потерла свои руки, убеждаясь, что крем немного впитался, и схватила свою кружку, обнимая ее ладонями (даже глаза прикрыла от радости: это простое счастье вновь стало ей доступно). Усаги все, что угодно, пила, обнимая кружку ладонями, в том числе и воду: не брала кружку за ручку, а непременно двумя руками, обнимая и держа надежно-надежно.       «Вызывает какую-то странную ассоциацию с уютом», – подумала Харука, смотря на выглядывающие из-под длинных рукавов тонкого серо-синего свитера пальцы Усаги, держащиеся за кружку с двух сторон. Свитер был еще и с горлом, и Усаги вся в нем выглядела закутанной, расслабленной и... самой по себе уютной, домашней. Не совсем так, как раньше.       Поболтав в какао свой красно-черно-белый карамельный леденец, Усаги с довольным видом облизнула его – и опять вернула в чашку розовато-коричневого напитка. Она его именно так и ела, потихоньку откусывая от кончика тоненькие пластиночки (и как-то делала это так, что леденец почти не ломался, убывая очень постепенно).       – А хочешь, – внезапно спросила Усаги, млея от оседающего на языке вкуса карамельной трости, – скажу тебе кое-что особенное, ум, Харука-чан?       Харука улыбнулась, стягивая с тарелки шоколадную конфету. С орехом.       – И что это?       – Сейчас... – Усаги поманила Харуку к себе рукой, сама вытянула шею, дабы сократить расстояние между ними, и прошептала не то чтобы в ухо, но недалеко от него. – Я почти не с кем подобным образом, сидя на подоконнике с тарелкой сластей, какао не пила. Какао, я считаю, вообще с кем попало не пьют. Какао – это личное.       – Хорошо, – согласилась Харука, одним взглядом прося Усаги не отстраняться слишком быстро. – Тогда я тоже могу сказать, Усаги-чан: вообще никогда ни с кем не пила вот так ничего, сидя на подоконнике: мой холодный, необжитый и там стоят орхидея с розой – не усядешься. К тому же, ни у кого (и я в числе) не возникало никогда желания. А с тобой, Усаги-чан, эта ожившая сцена из фильмов приобрела особенное выражение.       Усаги улыбнулась, чуть-чуть краснея – этот легкий румянец, знающий меру, ей шел самым удивительным образом, как идет красивая одежда, грамотный мэйк, с умом выбранная стрижка – с несмело алеющими щеками Усаги в разы набирала своей очаровательности, и Харука все чаще замечала в себе желание смущать ее не переставая.       – Я могу сделать еще одну красивую вещь... – объявила Усаги, соскакивая с подоконника и сверкая оранжевыми пятками.       Она добежала до тумбочки рядом с диваном и включила светильник из дисков, заполоняя комнату разноцветными огоньками, застывающими на стенах, как аккуратные кляксы художника-перфекциониста, который краски и разбрызгивает с величайшей осторожностью. На обратном пути она подхватила что-то небольшое со стола, выхватив это нечто из-под мотебаны, и села, принимая ту же позу, что и раньше: прижимая колени к животу.       – Ну, как тебе, Харука-чан? – нетерпеливо спросила Усаги, вертя головой, как заведенный болванчик: она добавила в свои оданго сегодня пару оборотов, чтобы сделать волосы короче, и шарики вышли вдвойне забавными, особенно со своими попытками развалиться при любом более-менее подходящем случае. – Я знаю, что сейчас день, но уже вторая половина и немного начинает темнеть.       Харука рассмотрела преобразившуюся комнату: огоньки попали и на мотебану, зелененький светлячок гирлянды подсветил белый шарик, бельмом на нем повиснув, а на стене, обходя вниманием телевизор, отсветы лампочек расселись, как стайка ночных насекомых. Создавалось оригинальное и интересное чувство: если их тронуть – разлетятся, торопясь найти новое укрытие.       – Красиво...       – Мне кажется, – спокойнее добавила Усаги, – что, когда включаешь такие лампочки не совсем ночью, а на полутьму... становится еще красивее. Темнота – она что, она понятная. А полутьма – как бы загадочная по своему описанию, и, если ее подсветить множеством разноцветных огней...       – Получится сказка? – уточнила Харука.       Усаги кивнула, широко улыбаясь, – ее улыбка растягивалась от уха до уха, счастливая, безмятежная, заряжающая позитивом и железобетонным таким: да, все отлично и ничего плохого не может быть в этом мире – его не существует, оно не имеет права... и нет его, негативного.       – Тебе с такой улыбкой, Усаги-чан, – отметила Харука, – не нужны никакие талисманы от злых духов – ты сама от них и себе талисман, и другим.       – Спасибо, – тихо прошептала Усаги и договорила с... каким-то безграничным счастьем в голосе, мешающимся с благодарностью, – Харука-чан.       Запихнув в рот последнюю шоколадную конфету с карамелью, она помешала леденцом какао, запивая сладость, и, подождав, пока Харука расправится с несколькими зефирками, протянула ей на ладони милую голубую лошадь с белой грудью и улыбающимися черными глазами: лошадка не то, чтобы над всеми насмехалась, быстрее... наподобие манэко-нэко, радостно смеялась о чем-то.       – Смотри, Харука-чан, – посвятила, как в тайну, Усаги, показывая статуэтку с разных углов, – эту чудесную лошадку как символ наступающего года мне подарил хозяин праздничной лавки, когда я покупала у него кумаде. Харука-чан, а ты каждый год обновляешь новогодние талисманы или хранишь уже выбранные много лет?       – И да, и нет, – уклончиво ответила Харука. – К примеру, кораблик такарабуне у меня пятый год подряд будет стоять один и тот же, да и стрелы хамаими – год четвертый не обновляю уже. Я их люблю развешивать на стенах, хотя... – она усмехнулась. – Ты же уже видела, Усаги-чан. А вот ставить кадомацу у входа в квартиру – это... – Харука запнулась, якобы практически гневно. – Это моя идея. По крайней мере, я ее таковой считала, поскольку из тех моих знакомых, с кем я имею возможность общаться в Новый год, никто так не делал – кадомацу ведь ставят с внешней стороны входа.       – Я делаю это шесть лет! – припечатала Усаги, сдвигая брови и выдавая губки бантиком – для придания эдакой неотвратимости выражению лица. – Так что я однозначно старше тебя в этой традиции, Харука-чан!       – А я – семь, – со спокойствием бронебойного танка возразила Харука. – Первый раз поставила в двадцать лет. Я выиграла, Усаги-чан. К тому же я могу показать тебе семь фотографий с датами: каждую кадомацу я снимала на камеру, как для своеобразной коллекции.       Усаги надулась, скрещивая руки на груди.       – Любишь ты все время побеждать...       – Люблю, – рассмеявшись, подтвердила Харука.

***

      – Слышишь? – спросила Усаги. Харука гладила ее волосы – пресловутый «кафуней», смешное и одновременно нежное словечко из португальского. – У меня сверху очень веселые соседи-меломаны, так что порой я слушаю музыку даже тогда, когда оно мне не надо.       С потолка гремела музыка. Не то, чтобы совсем плохо, но ушами разбиралась она отлично.       Усаги хихикнула.       – Так что живется мне не скучно. Это... – она задумалась. – Сейчас скажу. Unlikely Futures «Secrets Final»*****. Эти веселые соседи поселились над моей головой год назад – и за двенадцать месяцев я успела полностью изучить и запомнить их репертуар. Они меломаны, верные одним и тем же мелодиям – это немного забавно, особенно в силу того, что я обычно слушаю что-то разное и время от времени мне необходимо узнавать новые песни.       – Согласна, – объявила Харука. Усаги зажмурилась, как кошка, но скорее не от этого, а от того, что кафуней на самом деле пробуждал в ней... далекие инстинкты. Не звериные в плане звериных, а больше поведение прирученного кота. – Только я для своих соседей сама являюсь таким вот непостоянным меломаном. Когда я слышу новую крутую песню, это меня вдохновляет, – поделилась она. – И мне нужны такие всплески. Порой – очень.       – Я понимаю, – поддержала Усаги, не переставая довольно жмуриться. – Я ведь и сама творческий человек. И довольно часто у меня бывает так, что без нужной музыки я не могу сесть за стол и сделать хоть что-то – в тишине все выходит непрочным, уродливым, отвратительным... – черты лица Усаги расслабились – и она тут же скуксилась, показывая обиду. – Наверное, это неправильно: в двадцать шесть лет быть... такой вот. Но у меня не получается иначе.       – Это ничего, – тихо сказала Харука. – Я вот тоже зачастую делаю свою работу в различных кафе, потому что так легче. Это как брать работу на дом – каждый делает так, как наиболее удобно ему. Если только это не противоречит закону и общим параметрам качества, – она подмигнула – Усаги увидела это, лениво приоткрыв глаз.       – Харука-чан, – позвала Усаги, переворачиваясь на живот и утыкаясь взглядом в экран телевизора: беззвучно там скакали картинки какой-то передачи с очередной звездой. В этот раз, актрисой. Слушать было лень, а вот блики экран отбрасывал забавные, – а ты замечала, что зимой вечера такие... резиновые. Они как будто куда-то тянутся... медленно и верно. Может из-за того, что темнеет рано? И кажется, что вечер – бесконечный, потому что по факту он начинается еще днем?       – Не знаю, Усаги-чан, – Харука пожала плечами. – Может быть, зимние вечера тянутся для того, кто имеет возможность долго сидеть, забравшись ногами на стену, и обнимать ладонями кружку с чем-нибудь горячим? И с котом под боком... как в лучших новогодних картинках, бродящих в Интернете.       Усаги улыбнулась.       – И обязательно в темно-красных носочках. Теплых. Знаешь, Харука-чан, а ведь у меня есть именно такие носки: там даже рисунок с белыми оленями, которые куда-то мчатся.       Харука по-доброму рассмеялась.       – По забавной случайности, у меня их две пары. Хочешь, я одну тебе подарю? Носки очень милые.       – Только если дашь мне подарить тебе смешные серые носки с большим бело-розовым котом, – решила Харука. – Серьезно, Усаги-чан, только так, чтобы никого не обидеть. Кот такой внушительный, его фактически к самому носку пришили: лапку одну, другую, голову... и у него розовый нос.       – Я согласна на такой чудный обмен, – поерзав по колену Харуки, торжественно огласила Усаги. – Думаешь, Харука-чан, вечера не тянутся автоматически?       – Ну я же сказала: как их проводить, – повторила Харука. – А там уж точнее не скажу: на моем опыте было разве что так. Если есть возможность схапать Артемиса, врубить что-нибудь по телевизору не сильно шумное и трагическое (глупое), усесться с кружкой горячего чая на диван и бездельничать – то время становится желейным. А если нет всех этих условий – не совсем так уж. Но лучше, – с назидательным видом подняв вверх указательный палец, поправилась она, – если вместо чая будет кофе с взбитыми сливками – натуральный новогодний атрибут. И вот тогда – неподдельное удовольствие.       – А как же мандаринки, Харука-чан? – деловито осведомилась Усаги, не скрывая любопытства. – Мандаринки – самый известный для всех символ Нового года. Эти оранжевые, эти сладкие фрукты, которые так приятно уплетать по ранней темноте зимних вечеров!       – Да что мандаринки, Усаги-чан? – поинтересовалась Харука в ответ. – Кофе со взбитыми сливками – вот что главнее. Я быстрее добавлю к нему разноцветные карамельные трости – они частенько фигурируют, но мандаринки... хороши, конечно, но чтобы конкретно про Новый год.       – И вовсе нет! – заявила Усаги, с довольной улыбкой вступая в поднятый несерьезный спор. – Кофе в большой кружке, это, разумеется, замечательно, Харука-чан, да его можно пить все три месяца зимы, и каждый вечер согреваться. А мандаринки... они такие солнечные, такие вкусные и сочные, что ты как будто возвращаешься в лето – и нет ничего лучше этого удивительного ощущения. К тому же все давно знают: самые вкусные мандаринки появляются в магазинах под Новый год, а потом также пропадают.       Харука, прищурив левый глаз, подняла руки вверх.       – Ладно-ладно, Усаги-чан. Я поднимаю руки, чтобы тебе сдаться...       Усаги прыснула с хохота, но все же попыталась сурово насупиться, придавая себе недоступный вид.       – Мандаринки кое-что значат в канун Нового года – ими вкусно объедаться до аллергии.       – Не напоминай, – Усаги махнула перед собой рукой. – Я как-то объелась... у меня потом все лицо пошло красными пятнами, я пила сильные таблетки от аллергии дорогие, и еще год не могла даже слышать этого слова «мандарин», только через двенадцать месяцев отойдя... нельзя оставлять семилетнего ребенка наедине с кучей мандаринов.       Харука хохотнула.       – А где были твои родители?       – Где-где? – переспросила Усаги. – Мама готовила, папа и Рей ей помогали. А я отдыхала и в любую свободную минуту таскала из мандариновой корзины оранжевые сладкие фрукты к себе в комнату, где прятала их под подушкой, а потом ела, раздувая щеки. Они не виноваты, просто я с детства была дикой фанаткой мандаринов – ты такую не видела и никогда не увидишь. Ну, после того случая страсть поостыла – сбылось все то, о чем предупреждала меня мама, – она хмыкнула.       – Не могу сказать того же о себе: мандарины казались мне забавой, но я не была помешана на них, – Харука развела руками. – Мама рассказывала мне, что в два-три года я вместо того, чтобы их есть, начинала долбить их кулаком – мне до чертиков нравилось, как мандаринки хлюпали и превращались в лепешки.       – Жестокий ребенок, – в шутку укорила Усаги. – Харука-чан, а ты на новогодний стол готовишь моти******?       – Конечно. Это же традиция.       – А у тебя хорошо получается ее готовить? – упорнее, любопытнее допыталась Усаги. – А, Харука-чан?       – Ну, нормально, – Харука нахмурилась, глядя на нее сверху вниз. – Хотя... – она улыбнулась. – Своей моти я хвастаюсь: это одно из немногих более-менее блюд, которые надо готовить и которые у меня неплохо выходят. Даже чуть лучше, чем «неплохо».       – Ура! – Усаги всплеснула руками и даже подскочила на кровати, садясь, как подкинутый толчком игрушечный человек. – Харука-чан, а можно ты меня в этот Новый год научишь готовить нормальную моти? Ибо она у меня совсем-совсем не получается... Макото-чан, правда, хорошо умеет, но она... ужасный учитель: ей кажется, что то, что умеет она, по щелчку должны уметь и другие, а я... – вытерев несуществующую слезу, Усаги шмыгнула носом. – Не самая способная ученица.       – Ладно, – согласилась Харука. – Думаю, ты немного преувеличиваешь по поводу своей неспособности... разберемся – чего уж там.       – Спасибо, Харука-чан! Я тебя обожаю! – громко заявила Усаги и кинулась Харуке на шею, повалив ее на декоративные подушки, отброшенные в сторону. Оценив степень своей радости, она, посмеиваясь, приподнялась и села: в первую очередь побоялась, что Харуке что-нибудь прижала. Мало ли.       Однако Харука была цела и совсем не недовольна.       – Эм... – высказала Усаги, потирая руки, пока Харука также садилась, возвращая себе прежнее положение. – Может быть, пойдем тогда сделаем чего-нибудь поесть, Харука-чан? Я вчера в магазине накупила много овощей, так что ты сможешь рассказать мне про свой любимый овощной салат – я не прочь его попробовать. А потом я вызову тебе такси, хорошо? Все равно дождь не собирается заканчиваться.       Харука со всем согласилась.