Нимфы дождливого города

      Усаги спала, высунув из-под одеяла один только нос – и то, чтобы дышать. Харука смотрела на нее, осторожно приподнявшись, минут десять уже – и никак не могла избавиться от ощущения, что ни на грамм Усаги не спит, только притворяется чертовски хорошо: и ресницы ее чуть-чуть подрагивали, и видимый уголок губ нет-нет да начинал дергаться.       «Да и дышит Усаги-чан не так спокойно, как дышат люди во сне... – подумала Харука, немного сдвигаясь к краю дивана: так, чтобы Усаги ненароком не разбудить. – Я, может, и ошибаюсь, но вроде дыхание – один из главных признаков крепкого здорового сна. Хорошо...»       Кое-как выбравшись из кровати (Усаги в полусне принялась за нее хвататься, словно бы теряла), Харука, пройдя до двери, споткнулась взглядом о записку на розовой липкой бумаге: «Харука-чан, мы теперь вместе?» – было накарябано черной гелевой ручкой и без вариантов рукой Усаги.       Харука улыбнулась – рядом с запиской скотчем была намертво прикреплена гелевая ручка – не исключено, что та самая, какой записка и писалась. А еще левее ее – чистый розовый лист липкой бумаги.       «Да что бы тебе сказать, Усаги-чан, – мелким почерком (дабы побольше поместить) взялась выводить Харука, определенным образом приспособившись писать прямо на двери, ничего не отклеивая. – Я думаю, что, когда люди начинают часто ночевать друг у друга, и не реже, хоть и с паузами, – дневать, то это однозначно не чувства «на один раз», поэтому... делай выводы сама, если ночью я никуда не пропадаю из твоей постели, а ты никуда не деваешься из моей. И не забудь про светлое время суток (оно по-своему главнее)!»       Когда Харука повернулась, закончив писать, то обнаружила вполне ожидаемую по шорохам картину: Усаги, полусидя, пыталась за ней наблюдать и, что важнее, разобрать написанное в ответе. Встретившись с ней глазами, Усаги, правда, легкомысленно улыбнувшись, рухнула обратно в кровать и накрылась одеялом с головой, сворачиваясь в калачик (прижимая колени к животу).       – Ты попалась, Усаги-чан, – объявила Харука, отбирая (не без труда) у Усаги часть одеяла и возвращаясь в постель за ней. Усаги позы не меняла и даже стала старательно посапывать. – Нет, меня ты не обманешь. Все, Усаги-чан, вылезай из-под одеяла и кончай притворяться – я тебя раскусила.       Усаги боязливо высунула из-под одеяла голову до носа: два широко распахнутых голубых глаза какого-то почти ребенка. В глазах ее так и читалось: «Я очень хорошая, меня нельзя трогать. Смотри внимательнее: я же настоящий ангел во плоти!»       – Я сплю, – пискнула она – и снова спряталась, повернувшись на бок.       Харука повернулась вслед за Усаги, обнимая ее за талию (в любом случае, пробуя: Усаги ерзала так, как будто была кошкой, топчущей колени перед тем, как лечь на них). Впрочем, быстро передумала и отодвинулась подальше, едва не получив плечом Усаги по-своему носу.       – Ты не переборщила, Усаги-чан? – буркнула Харука, потирая не ушибленный нос и желая создать такое впечатление, словно Усаги все же попала. – Плечом в нос – это чистой воды наглость. Хоть я человек и отходчивый, обидеться все же могу.       – Я тебя не задела, – авторитетно заявила Усаги. – Можешь вставать, Харука-чан. Кухню ты найдешь, продукты – в холодильнике, розетку, чтобы чайник включить, обнаружишь чуть-чуть пониже, как бы за тумбой. Мое какао – в шкафчике, чай будет рядом. Удачи.       Пробубнив все это, Усаги вылезла на поверхность с видом растревоженного медведя в берлоге, посмотрела в удивленные глаза Харуки и заползла обратно, надежно окружив себя одеялом и в этот раз не показав ни кончика носа, ни вылезшей золотистой прядки.       Харука бессердечно потыкала Усаги пальцем в плечо, напрочь игнорируя ее возмущенные мычания:       – Эй, ты! Домашний тиран, поднимайся!       – Я не домашний тиран, – промямлила Усаги, но все еще дико недовольно, – я домашний лентяй. Кухня, Харука-чан. Я буду какао – я говорила... – она сделала паузу, высунула наружу кончик носа и по которому разу спряталась. – Я пью какао постоянно – могу пить.       – Тогда я продолжу спать, Усаги-чан, – объявила Харука, залезая рукой под все преграды Усаги и обнимая ее за талию. – Не пинаться и не пробовать превратить меня в калеку. Спокойной ночи.       – Сегодня же выходной, Харука-чан! – капризно воскликнула Усаги, ерзая всем телом так, чтобы точно не оставить Харуку в покое.       – И что? – лениво поинтересовалась Харука. – Не переживай, Усаги-чан: у меня все написано, я специально теперь стала освобождать себе субботу, ну и... это, воскресение. Так что все хорошо.       Усаги взбрыкнулась еще раз.       – Как можно выходной день проспать?!

***

      – Поэтому ты предлагаешь провести выходной в людном кафе, где подают соки и мороженое? – с напускной апатичностью осведомилась Харука, доедая свою порцию мягкого мороженого со вкусом зеленого чая. На низком столике с ее стороны в стакане с ярко-оранжевым мультифруктовым соком умоляли себя поболтать кубики льда.       – Это мое любимое кафе-мороженое, – поделилась Усаги медленно, очень медленно, тягуче, как в замедленной съемке, съедая еще кусочек мягкого мороженого со вкусом простой невычурной ванили. Она уже дошла в его поглощении аж до середины. – В вопросах мороженого я – консерватор, – гордо добавила она. – Ну... с твоим, Харука-чан, с зеленым чаем я соглашусь – неплохо, свежо... но мне кажется, что мороженое со вкусом креветок – это перебор.       Харука усмехнулась:       – Не буду говорить за себя, но, к примеру, та моя знакомая, которую я несколько раз упоминала, Мичиру-сан, сходит с ума именно от мягкого мороженого с креветочным вкусом. А я объелась ванильным и, так как не являюсь ярой его фанаткой, нахожу определенную новизну в зеленом чае.       – Макото-чан, – объявила Усаги, и ее вид говорил: это информация первостепенной важности. – Макото-чан любит мороженое со вкусом пива. Когда в одном кафе-мороженом в меню не оказалось пивного, Макото-чан надулась и отказалась от заказа вообще, в силу чего мы были вынуждены перекинуться в другое место, – она хихикнула. – Макото-чан и не такое может.       «Ну, вот и все... – подумала Харука, швыряя трубочкой прозрачные блестящие кубики по стакану. – Итак, Кайо-сан, я наконец-то действительно послала тебя к чертовой матери, как и мечтала сделать последние полгода или даже больше. Вспоминая о тебе, я уже не чувствую негатива и злобы. В самом деле, все».       Кафе шумело, наполненное тем успокаивающим гулом мегаполиса, в котором можно было ощутить уют общественных мест. Бесконечный гомон на фоне тихо жужжащих на улице машин несложно было сравнить с любимым многими пенным прибоем: люди входили и уходили, дышали на руки, их разноцветные пальто мелькали перед глазами всем цветным спектром, постепенно не оставляя ни одного незатронутого оттенка. Лампы желтыми глазами посреди хмурого дня добавляли света и поддельного солнца, на некоторых диванчиках умещались целые группы, толкаясь и смеясь. На них иногда покашивались, но пристального внимания не обращали – и в этом определялся свой... тонкий, неуловимый шарм. Манящее очарование быть толпой – и скрываться в ней, как в океане, которому всегда на всех все равно.       «... мы гудим, мы кричим и утверждаем: "НЕ БУДЬТЕ ЧАСТЬЮ ТОЛПЫ!", – набирала Харука в своем смартфоне. – И мы сами не замечаем, как хорошо и комфортно не выделяться, быть с остальными, мешаясь в огромной людской массе. Нам не нравится это, потому что отголоски всех этих истеричных мотивов пульсируют в голове: быть толпой – плохо. Но мы забываем, что многое зависит еще и от обстоятельств.       Сколько раз толпа выступала против нас? Как часто мы супили брови и сжимали зубы, выходя в открытое противостояние в одиночку, вместе с кем-то, с другой... толпой? Не растратиться бы на карточные бои!.. Мы забываем о том, как долго безразличная толпа дарила нам приют и успокоение. В мире, когда многим до твоей судьбы якобы есть дело, роль толпы меняется. Она больше – не враг. Она – стена, за которой можно укрыться».       Усаги рисовала, достав из маленькой сумочки, прихваченной с собой, блокнот, автоматический карандаш и тонкую черную гельку. Она сидела, закинув ногу на ногу, и изредка вспоминала про свой нагревшийся апельсиновый сок с давно растаявшими кубиками, наскоро освежалась им, продолжала сосредоточенно рисовать: отрывистыми штрихами, кое-где – зарисовкой. Усаги часто пользовалась ластиком, стирала что-то, правила... и по новому кругу. Ей явно не нравился результат – и она прикладывала все свои умения, чтобы сделать его лучше.       – Знаешь, Харука-чан, – первой поделилась Усаги, заметив, что Харука перестала набирать текст и спрятала смартфон в карман пальто, – после того, как мы тогда с тобой в парке Уэно во второй раз увидели нимф и отказались за ними подглядывать... я чувствую непередаваемую легкость. У меня будто крылья готовы вырасти! Мне давно не было до такой степени хорошо и свободно, и бесстрашно, и... я бы сейчас пошла даже на самые крутые американские горки!       – Потому что на обычных уже скучно? – прищурившись, спросила Харука. Посмотрев на официантку, витающую в своих мирах, но довольно милую и с наклеенной улыбкой (они сидели в кафе третий час, от них полагалось), она попросила. – Повторите мультифруктовый, – и возмутилась себе под нос. – У них нет виноградного сока... как?.. Это же не свекольный какой-нибудь.       Усаги засмеялась, прикрыв губы ладонью.       – Я вообще боюсь горок, Харука-чан: эти виражи вгоняют меня в ужас, мне становится плохо и все те шесть раз, что я каталась, с этих горок я сходила в полуобморочном состоянии с подкашивающимися коленками. И все время думала: «Нет уж!» А теперь готова крикнуть: «Да!» – и рвануться в этот ненормальный экстрим.       – А что ты рисуешь, Усаги-чан? – перегибаясь через стол, поинтересовалась Харука, пробуя заглянуть в блокнот. Усаги не скрывала нарисованное, но классифицировать картинку все равно было не так просто, как могло бы быть: на листе был изображен как будто угол какого-то заведения.       – Я пытаюсь помочь Макото-чан, – Усаги вздохнула, – но не уверена, что у меня получается. Макото-чан решилась открыть свою кондитерскую: она давно мечтала и вот теперь хочет сделать это. Ее родители ей уже и помещение купили (они богатые, оттого у Макото-чан и были некоторые проблемы с самоопределением), даже не арендовали, и кого только ни предлагали в помощь... а Макото-чан полна решимости начать сама, сделать самостоятельно: с ударом, в общем. И ей нужен хороший дизайнер интерьера. Меня она тоже попросила: вроде раз уж я флорист... – Усаги покачала головой. – Но я только немного дизайнер, а все остальное – флорист. И у меня не очень получается хотя бы примерно что-то набросать.       Харука полезла в свой смартфон, попросила у Усаги блокнот и черную ручку, на свободной странице что-то написала и вернула все по месту аренды – в ее руки.       – Попробуй тогда показать Макото-сан это, – предложила Харука. – Это телефон Сецуны. Я снизу написала: «Сецуна Мейо», – так сказать, для официоза. Сецуна – аккурат ты наоборот: много дизайнер интерьера и чуть-чуть все остальное, что ей в этом деле может пригодиться.       – Спасибо, Харука-чан, – Усаги благодарно улыбнулась и на радостях засунула блокнот обратно в сумку, точно избавилась от какой-то назойливой головной боли, переходящей в мигрень. – Харука-чан, а можно спросить?       Харука кивнула: Усаги ведь почти никогда не спрашивала, пока не получала толкового и внятного разрешения.       – Харука-чан, а ты как встречаешь Новый год обычно?       – Наверное, как встречала, – Харука хмыкнула. – В этом году мне придется пересматривать свои планы: Хотару уже не до меня, а последние три года она была конкретной составляющей этого моего праздника.       Усаги наклонилась, готовая слушать, вопросительно хлопнула глазами.       – Вышло так, что Хотару и ее муж Масато-сан повадились встречать Новый год раздельно: Хотару – в своей компании, Масато-сан – в своей. И в итоге Хотару каждый вечер тридцать первого прибегала ко мне, разодетая в пух и прах, еще порой меня докрашивала – и тащила на новогоднюю вечеринку в крутой клуб, куда билеты она добывала путем своих связей – а я только за свою входную бумажку платила. Уже под утро мы заваливались ко мне пожевать моти, потом выходили на улицу и встречали рассвет вместе с семью богами счастья. И лишь потом расходились по своим делам. Ну а теперь... – Харука вздохнула и развела руками. – У Хотару настоящая семья.       – Мы можем встретить этот Новый год вместе, Харука-чан, – предложила Усаги. – Я... – она безмятежно улыбнулась. – Мечтаю утром встретить рассвет с тобой, Харука-чан, вместе с Дайкоку-сама, Эбису-сама, Бэнтон-сама, Бисямон-тэн-сама, Дзюродзин-сама, Хотэй-сама и Фукурокудзю-сама*.       – Ты каждый раз называешь всех семи по именам, Усаги-чан?       – Да, – Усаги кивнула и сложила ладони в молитвенном жесте. – Я верю в богов счастья даже больше, чем в нимф дождя, что может быть немного удивительно после того, что с нами случилось. Теперь, может быть, мне стоит говорить: верю так же, как и... в нимф дождя. В них теперь нельзя не верить.       – Если нимфы для меня были под градусом сомнения, то в богов я верила всегда, – поддержала Харука. – Просто... чего объяснять, а, Усаги-чан? Это как... совсем не верить в Удачу, в Искренность, в Благожелательность, в Достоинство – то, что они олицетворяют. Вроде бы окончательно стать человеком пропащим.       – Наверное, – задумчиво согласилась Усаги. – А так я встречала Новый год похоже, Харука-чан, только меня по клубам водила Макото-чан: она никогда не задерживалась где-то надолго, и мы за ночь посещали до пяти вечеринок в минимуме. Я уверена: Макото-чан найдет себе компанию на праздник. А первого января я обязательно, – она сдержанно кашлянула, силясь не рассмеяться и выдержать придуманный образ, – нанесу ей визит: она ведь все еще важный в моей жизни человек. У меня так много знакомых, Харука-чан, – Усаги улыбнулась, – что первого января я ощущаю себя майко** в день «эрикаэ» – я обегаю не менее пятидесяти людей, потому что все они для меня важны и нужны.       – Мне проще, – Харука хохотнула. – У меня только знакомых много, но некоторых я раз пять в год встречаю – это если очень повезет, и бегать по всем таким людям несколько утомительно. А более близких и значимых – мало, и обойти их всех – не такая сложная задача.       – Везучая Харука-чан, – засмеявшись, оценила Усаги.       – Наверное, – Харука хмыкнула. – Так вышло, Усаги-чан, что лет до двадцати мне приходилось думать о многих вещах, но я никогда не задумывалась о том, как организовать свой досуг, с кем что-то отметить: это с лихвой решали за меня родители. И это именно в хорошем смысле слова.       – Расскажи, – попросила Усаги, покачнувшись на диванчике.       Официантка поставила на стол новый стакан с мультифруктовым соком, и Усаги, как вспомнив о том, что у нее еще и первая-то порция не допита (полстакана осталось!), взялась опустошать свой, старательно втягивая в рот солнечный сок через трубочку.       – Я это и делаю, – без злости заметила Харука. – Мои родители очень любили путешествовать, Усаги-чан. Когда мне было четырнадцать лет, мы всей семьей поехали на горнолыжный курорт в Альпах. И там я встретила свой идеальный Новый год, он... – Харука улыбнулась. – Он буквально сошел с картинок, с представлений о том, как это вообще может быть: отель изнутри был... таким деревянным, с красно-коричневыми диванами и небольшими классическими окнами. На первом этаже в большом холле находился камин, каждый вечер мы с родителями спускались туда пить кофе с взбитыми сливками, греть руки у живого огня и болтать с людьми. Мне так это нравилось, что по ночам я под одеялом с фонариком читала английский разговорник – пыталась как можно скорее усовершенствовать свои знания языка. И каждый вечер там был... удивительно-особенным. Я никогда раньше так много снега не видела, но мне все это очень нравилось.       – Здорово, – шепнула Усаги.       – Да, – кивнув, согласилась Харука. – Мы с родителями часто куда-то ездили. И они умели заполнить мое пространство так, чтобы мне это нравилось. Когда же родители умерли... – она невесело хмыкнула. – Я ощутила себя немного не в своей тарелке и создавать такие же уютные чудеса научиться не смогла: наверное, я была плохой ученицей в этом сложном деле.       – А у меня была похожая история с Макото-чан, – сказала Усаги. – Мы с ней дружим очень давно... лет семь или восемь уже, и, когда мне исполнились двадцать два года, Макото-чан устроила мне незабываемый праздник: она стырила у меня записную книжку с номерами моих знакомых, – Усаги хихикнула, – нашла максимум людей, собрала всех в доме своих родителей (сама она уже тогда жила в отдельной квартире) и привела меня туда. Все мои друзья, близкие и не совсем, стояли, дружно махали бенгальским огнем и невпопад пели: «Happy birthday to you...» Я разревелась от счастья и так тогда и не смогла отблагодарить Макото-чан.       Усаги с улыбкой вытерла глаза, убирая из них намечающиеся слезы.       – С тех пор у меня есть странная мечта, – с новым вдохом продолжила она рассказ. – Я мечтаю как-нибудь повторить это под Новый год, в таком же отдаленном заснеженном месте, как отель из твоей истории, Харука-чан, и чтобы они были там все... разные, непохожие, те, кого я до сих пор хорошо знаю, и те, кого уже успела подзабыть. У камина... с чем-нибудь, и мы бы болтали до тех пор, пока не натерли бы мозоли на языке. Со всеми.       – А знаешь, – заявила Харука, – Усаги-чан, я бы тоже от чего-то подобного не отказалась. Разве что... не со всеми, а с теми людьми, которые мне были приятны и интересны, с которыми мне нравилось общаться: вернуться в свое прошлое, посмотреть на них, вспомнить себя... например, с Юной Ямасита. И с другими людьми, похожими на нее.       – Не знаю, Харука-чан, – Усаги пожала плечами. – Я бы сейчас даже с Мэй Сато встретилась: интересно, какой она стала... сумела бы теперь она меня подколоть и выбить из колеи? Или я стала достаточно остра на язычок, чтобы ее саму вогнать в нелепое молчание? – она мечтательно подняла глаза к потолку. – Да и просто на нее посмотреть.       – Мне лень доказывать кому-то, что я изменилась, – отрезала Харука. – Не хочу – и все тут. Может быть, я действительно стала сильнее, мудрее, терпимее – кому какое до этого дело? Пусть люди, с которыми у меня были терки, думают обо мне, что хотят. А те... с кем мне было хорошо в жизни – я бы хотела без подоплек увидеть их снова. Просто. И все.       – У меня, кстати, тоже есть снежная история, – вдруг перескочила на еще один рассказ Усаги. – Помнишь, Харука-чан, я рассказывала тебе про сестру моей мамы? Сакураду Нацуну-сан из Саппоро?       Харука кивнула.       – У нее есть дочь Ай-чан – она моя одногодка, и вот, когда мы ездили к ней в мои пятнадцать, Ай-чан показала мне, как лепить снеговика. Это был мой первый настоящий снеговик! В куртках-дутиках мы с Ай-чан падали в снег и играли в снежных ангелов. У Ай-чан получались самые красивые.       – Ты сейчас ни с кем из той семьи не общаешься? – уточнила Харука.       Усаги покачала головой.       – Нет, Харука-чан. Нас с Ай-чан и ее мамой Нацуной-сан связывали только мои родители: мама была общительной, не забывала сестру. А, когда их не стало... и узы ослабли. Как мне к ним заявиться? «А, здрасте, я Усаги, дочка Икуко – твоей сестры, если ты еще помнишь». Да ну... – она махнула рукой. – У меня из родственников ныне живущих только с Ами-сан напряжения нет. Хотя я многое бы хотела повторить...       – Так тебе ведь не надо далеко для этого ехать, Усаги-чан, – подсказала Харука. – Тот же Саппоро – не другой конец мира. И, если ты захочешь, то сможешь вытворить какие угодно безумства из своего прошлого или же на голой почве, в первый раз. Я сама подумываю о том, чтобы вернуться в Альпы... в этом было слишком много всего волшебного.       – Наверное, ты права, Харука-чан, – и Усаги кивнула.