Desolate

Скотт заезжает к ним на обед. Он предпочитает не упоминать то, как Стайлз ухмыляется, глядя на Айзека, но все равно вопросительно смотрит на Дерека. «Даже не знаю», — мысленно отвечает Дерек, гадая, читается ли это в его взгляде. Я просто пытаюсь делать то, что делает Стайлза счастливым, ясно? Поэтому я не знаю. — Значит, шериф возвращается сегодня? — спрашивает Скотт, чтобы поддержать разговор. — Таков план, — подтверждает Дерек, — Стайлз говорит, что с ним все в порядке. Если только это не изменится до тех пор, пока шериф не закончит смену. — Не изменится, Дерек. Он мой отец. Он хороший, — говорит Стайлз, глазами он находит Скотта, — Все будет хорошо. — Да, будет, — с улыбкой соглашается Скотт. Я чертовски надеюсь на это, у меня достаточно проблем на сегодня. Но Вселенная должно быть не беспокоиться о том, что Дерек Хейл чувствует, потому что в следующую минуту Стайлз лежит на полу, схватившись за голову, крича и корчась от боли.

***

Боль хуже, чем все, что он чувствовал раньше, хуже, чем Альфы, стирающие воспоминания, намного, намного хуже, чем Дерек, дающий ему их. Это не что иное, как раскаленная добела слепящая агония, которая прожигает его голову и вырывает нечеловеческие крики из легких, потому что кажется, что его череп раскалывается. Он уверен, что мучения убьют его, и почти не надеется, что они прекратятся. Он слышит встревоженные голоса стаи, когда они кладут на него руки, отчаянно пытаясь избавить его от боли.

***

 — Позвони Дитону, — приказывает Дерек, и Скотт нащупывает в кармане телефон.  — Какого черта, Дерек? — спрашивает Айзек, — Почему мы не можем забрать боль? Что, черт возьми, с ним происходит? — Думаешь, я знаю? — Дерек рычит в ответ, гнев непроизвольно маскирует абсолютный ужас, нарастающий в его животе, а Стайлз продолжает кричать так, будто он умирает. Дерек отдал бы все на свете, чтобы заставить Стайлза замолчать. Пока Стайлз не замолкает, тело не обмякает и не застывает на полу, и новый уровень ужаса поражает их всех, когда они в панике выкрикивают его имя. — Стайлз, давай, просыпайся, — настаивает Айзек, тряся его, — Стайлз, пожалуйста. Ну же. Дерек борется с паникой достаточно долго, чтобы уловить ровный ритм сердцебиения Стайлза. — Его пульс в порядке, — говорит Дерек, пытаясь успокоить себя так же, как и остальных, — Наверное, он просто потерял сознание. Скорее всего, ему просто с небес спустилось милосердие. Теперь мы просто должны выяснить, что это было и как это лечить, прежде чем он придет в себя.

***

 — Дитон говорит, что если мы не можем забрать у него боль, то это, скорее всего, у него все это происходит на психическом уровне. — Психическом? — повторяет Айзек, — Типо воображаемое? Это не звучало, блядь, воображаемым. — Да, ну, знаешь, что-то вроде психосоматики, — отвечает Скотт. Они собрались в комнате Стайлза. Он не очнулся, когда Дерек нес его к кровати. Айзек теперь уже не уверен, милосердие ли это или просто плохой знак. — Значит, это как-то связано с тем, что сделали Альфы? — спрашивает Айзек. — Или с тем, что я сделал, — вставляет Дерек, — Исправляя то, что они заблокировали. Мне следовало быть осторожнее с ним. — Это не твоя вина, — отвечает Айзек, — Не говори ерунды. Даже если ты что-то и спровоцировал, ты помогал ему, а не причинял боль. — Да, чувак, — соглашается Скотт, — Ты -е единственная причина, по которой он за последние пару дней зашел так далеко. Это не твоя вина, это дерьмо Альф. — Так как же мы ему поможем? — Никак, — отвечает Скотт., — Мы ничего не можем с этим поделать. — Что, черт возьми, ты имеешь в виду? Обезболивающее или что-то…  — Ты что, не слышал меня, Айзек? Это безумие. Мы могли бы дать ему успокоительное, но, насколько нам известно, боль будет продолжаться. Все это у него в голове. — Должно же быть что-то, что мы можем сделать, — настаивает Айзек. Я думал, он умирает. Если он проснется от такой боли, мы должны помочь. Что нам делать? Сидеть здесь и позволять ему кричать? Какого хрена?! — Хотелось бы, но ничего не остается, как ждать, когда он проснется, и надеяться, что боль пройдет.

***

Стайлз жалобно стонет, зарывается головой в подушку и, свернувшись клубочком, натягивает на себя одеяло. — Стайлз? Что это было? — спрашивает Дерек. Тупой вопрос, но я не знаю, что еще спросить. — Больно, Дерек, больно, — хнычет Стайлз. И, черт возьми, Дерек сойдет с ума, потому что Стайлз звучит так жалко, а Дерек ничего не может сделать, чтобы боль ушла. — Слишком ярко, — бормочет Стайлз. — Закрой шторы, Скотт. — Что еще? — спрашивает Айзек, — Что мы можем сделать, Стайлз, мы не можем забрать боль, но… — Пожалуйста, замолчи, — умоляет Стайлз. Хорошо, свет и звук. Так это психосоматическая мигрень-на-стероидах? Но что вообще происходит? — Я хочу к отцу, — жалобно добавляет Стайлз. Единственная причина, по которой ты можешь хотеть к нему, а не к Айзеку или ко мне, это если бы ты что—то вспомнил. Что ты помнишь? Как много? Что случилось? Что блять происходит в твоей голове? Становится лучше? Дерек хочет задать вопросы. Он хочет знать, что, черт возьми, происходит, но ясно, что это все, что Стайлз может сделать, чтобы выдержать боль. Ему и так слишком сложно формировать слова, а тем более давать полные ответы. Дерек прикусывает язык, выходит и спускается вниз, чтобы позвонить, чтобы шум не доставил Стайлзу больше неудобств. — Дерек? — спрашивает шериф, ответив на звонок, — Все еще в силе? Я смогу вечером переехать? — Нам нужно, чтобы вы пришли, — перебивает Дерек. — Что случилось? — Он… с ним что—то случилось… мы не знаем точно, что именно. Ему больно, но Дитон говорит, что это все психосоматическое, и мы думаем, что это как-то связано с повреждением всех блокировок его воспоминаний. Мы ничем не можем ему помочь, потому что физически ему ничего не угрожает, но он зовет вас. — Он зовет меня? — Да. Не знаю почему. Я не знаю, что он помнит и знает, но он говорит, что хочет к вам. — Буду через десять минут.

***

Ребята постарались сделать комнату как можно темнее. Сейчас никто не разговаривает. Боль Стайлза начинает понемногу утихать, но она снова усиливается со звуком открывающейся и закрывающейся входной двери и разговором между папой и Дереком внизу. Он пытается отключиться как можно сильнее, зажимая уши руками и крепче зажмурившись от пульсирующей боли. Дверь спальни тихо открывается, впуская немного больше света из коридора, но такое чувство, словно это гребаная солнечная вспышка. Стайлз всхлипывает, но дверь быстро закрывается, чтобы погрузить комнату темноту. — Стайлз? Голос отца звучит тихо, он слышит шаги, когда тот подходит к кровати, осторожно ступая в темноте. По звуку шагов Стайлз понимает, где именно отец, и протягивает ему руку из-под одеяла. Он касается руки отца и крепко вцепляется в нее. Отец берет его за руку и крепко сжимает Стайлза. — Останься, — жалобно просит Стайлз, он знает, что говорит как ребенок, но ему все равно, потому что он чувствует себя ребенком. У него было больше воспоминаний, чем он может сосчитать, и гораздо больше эмоций, чем он может выдержать сейчас. Столько всего нужно принять, что он все еще тонет в этом. Он цепляется за руку, сжимающую его ладонь, и держится за нее, как за спасательный круг, надеясь, что боль утихнет и воспоминания успокоятся настолько, чтобы он смог скоро вернуться. — Конечно, — отвечает отец, осторожно присаживаясь на край кровати, — Я здесь, малыш. Эти слова болезненно отдаются эхом в его ушах, но тем не менее успокаивают. Пожалуйста, пусть это прекратится, пожалуйста, пусть боль уйдет. Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста.

***

Дерек посылает Скотта и Айзека принести всем бургеры на ужин. Стайлз никак не смог бы справиться с шумом готовящейся еды. Они даже не уверены, сможет ли он что-нибудь съесть. — Думаешь, он все помнит и просто не может об этом говорить? — гадает Скотт, пока они едут. — Понятия не имею. Может быть? — А что, если, когда он проснется, с ним все будет в порядке? Как будто он просто Стайлз, который знает абсолютно все. Как будто его мозг перезагрузился или что-то в этом роде. — Ты знаешь, что этого не случится, Скотт. — Почему нет? Может. — Даже если он все помнит, у него еще есть воспоминания с того момента, как он исчез. Он не просто выскочит из постели и будет в порядке. Ситуация будет просто менее запутанной. — Я просто надеюсь на лучшее, понятно? — отвечает Скотт, явно раздраженный пессимизмом Айзека, — Все равно было бы чертовски здорово, если бы он помнил все. — Я с этим не спорю. Это сделало бы жизнь намного легче. Я знаю, ты хочешь его вернуть, но не забегай вперед. Не надейся и не дуйся как черт, когда он не в порядке. — Я имею в виду, по крайней мере, он бы знал, кто я такой, и, возможно, позволил бы мне помочь, когда я предложил бы. — Верно подмечено, — соглашается Айзек. Некоторое время они ехали молча. Айзек погрузился в раздумья. Обо всем, что произошло сегодня утром, а теперь и об этом. Воспоминания продолжают прибывать; это уже что-то. Дождь на улице просто нереальный, льет как из ведра. — Ты в порядке, чувак? — Да, порядок. — Серьезно, в чем дело? — Просто день был длинный. — До психического расстройства Стайлза день казался хорошим. За обедом он выглядел очень хорошо, — говорит Скотт, пытаясь поддержать разговор. Да, он был в порядке. Я все еще пытаюсь понять, как, черт возьми, эта штука со Стайлзом работает, и настраиваю себя на эпический провал, когда он получит, наконец, свои воспоминания обратно. — Да, — соглашается Айзек. — Он все время улыбался тебе, как идиот. Какая-то особая причина? Вспомнил что-нибудь хорошее или что? Айзек колеблется, прежде чем ответить, но в какой-то момент это все равно всплывет. Лучше сделать это прямо сейчас. — Нет, это… он счастлив, потому что мы… мы теперь вроде как одно целое? Я думаю. — Вы что? — повторяет Скотт, его веселость исчезает в одно мгновение. — Мы… — Я слышал, что ты сказал, Айзек, — коротко отвечает Скотт, останавливая машину на обочине. — Что значит «одно целое»? — Не секс. Мы… — Чертовски верно, не секс, он… — Я знаю, ладно? Я знаю. Он не в состоянии иметь какие-либо отношения сейчас. Я понимаю. — Тогда какого черта? Прошлой ночью, прошлой ночью, я сказал, что он доверяет тебе, и он привязан к тебе, и чтобы ты не трахался с ним, и что, черт возьми, ты делаешь?! Ты идешь и… — Он первый начал, ясно? Он начал, а я остановил. Клянусь. Я взбесился, потому что подумал, что, должно быть, дал ему неверную идею, сам того не желая, и все испортил, но он начал сам. Богом клянусь. Я бы и пальцем не пошевелил, пока он в таком состоянии. Сначала он поцеловал меня, но потом, когда я остановился… ты не видел его реакции, Скотт, ясно? Тебя там не было, когда я остановил его. Он подумал… он думал, что это потому, что с ним что-то не так, и что я не хочу его, и он выглядел таким удрученным и убитым горем… — Мне плевать, как он выглядел! Он… — Он сказал, что хочет этого! Он хотел знать, хочу ли я, и, черт побери, я сказал ему правду! Скотт имеет право сомневаться в этом. Айзек понимает, почему он расстроен, но он и не планировал так сближаться со Стайлзом за одну ночь! Возможно, будь он лучше, он бы солгал, но он не солгал. Это не делает его плохим парнем. Скотт знает его, он не должен думать, что Айзек можем им воспользоваться. Даже Дерек не разозлился от этого… не то, чтобы у Дерека был шанс сбежать от Стайлза.  — Правду? — Повторяет Скотт, — Что? — Он сказал, что чертовски боится того, как сильно я ему нужен, и я сказал ему, что я тоже. — С каких это пор тебе нужен Стайлз? — Не знаю, чувак. Это странно. Это не какой-то долгосрочный, супер хорошо продуманный план, ясно? — он делает вдох, пытаясь привести мысли в порядок, — Я никогда не знал Стайлза до этого. Серьезно. Пока я не стал оборотнем, он был просто странным парнем в команде по лакроссу, а когда я превратился, он был более или менее врагом какое-то время. Через некоторое время я понял, что он достаточно милый, хороший друг и все такое, но я не видел его вне планов и борьбы с альфами и остальным дерьмом. У нас никогда не было причин сближаться. Теперь же он буквально все, о чем я думаю. Есть дерьмо, через которое вы не можете пройти, не приблизившись к людям, которые помогают вам справиться. Ты знаешь это так же хорошо, как и я. Вот почему эта стая существует. Это потому, что мы все прошли через столько дерьма вместе, и теперь мы вроде в порядке. Как-то так, наверное. Я не знаю, как еще это объяснить. Я имею в виду, после всего этого, мы с тобой должны были стать ближе, когда все наконец вернулось в нормальное русло. И так и случилось. А сейчас последние пару дней мы были очень близки со Стайлзом, и я не знаю… я не хочу, чтобы это прекратилось, когда к нему вернутся воспоминания. — Это не значит, что ты с ним встречаешься! —Я не… я имею в виду… мы бы встречались, когда бы он знал, как, черт возьми, должны работать отношения, но я не встречаюсь с ним сейчас. Понимаешь? — Нет. Как насчет того, что я буду биться головой о приборную до тех пор, пока не потеряю сознание и не перестану об этом говорить? Я, блядь, не знаю, какого черта, происходит. Я просто хочу, чтобы он был счастлив, в безопасности и не ненавидел меня, когда все будет сказано и сделано. — Послушай, все, что происходит на самом деле, там свидания, секс или что—то в этом роде… этого не произойдет до тех пор, пока он не будет достаточно глубоко погружен в воспоминания, чтобы понять, что это значит за пределами того дерьма, которому он научился у Альфа стаи. В то же время, я хотел, чтобы между мной и ним все стало лучше, а не хуже, и ты не можете сказать мне, что отказ от него не остановил бы то, что у нас есть с нами, и не остановил бы его в целом в том, ведь это его желание. Он выглядел убитым горем, Скотт, и если это означает, что мы будем все ближе и ближе, и он счастливее, то я пойду на это. Кроме того, это гребаная правда. Я хотел бы встречаться с ним, как только он придет в себя. Я не говорю, что это сработает или что-то еще, но после того, как он увидит все дерьмо, через которое он прошел, он продолжит идти. Все эти воспоминания и рассказы помогают ему. Я чувствую, что вижу его лишь частично, а мне бы хотелось узнать его целиком. Всю прошлую неделю я чертовски надеялся, что испуганный ребенок, которому я помогал, примирится со счастливым ребенком, которого я видел. Я хочу быть там, когда он получит обратно все свои воспоминания. И поэтому, когда он выложил это предложение, я не собирался отказывать ему ложью. Мы доверяем друг другу. Скотт не отвечает, но на его лице появляется больше понимания, чем раньше. — Дерек знает об этом? — Да, и он убьет меня, если я попытаюсь что-нибудь сделать. Черт, я сам убью себя, если попытаюсь воспользоваться им, хорошо? Стайлз думает, что это просто какая-то странная вещь, чуть значимее дружбы. Он знает, что ситуация сложная. Он знает, что пока не понимает достаточно, чтобы это было чем-то большим, чем сейчас. Скотт вновь молчит. — Я не Питер, чувак, — добавляет Айзек в тишине. Это наверняка смягчит Скотта. — Я этого не говорил, — возражает он, — Я просто пытаюсь сказать… — Я же сказал тебе вчера. Он твой лучший друг, я понимаю. Ты волнуешься за него. Дело в том, что я не хочу, чтобы он пострадал больше, чем ты, особенно из-за меня. Ты не должен говорить мне быть осторожным с ним. Я знаю эту его версию даже лучше, чем ты. Скотт помолчал еще несколько мгновений, прежде чем наконец сказал: — Хорошо. — Хорошо? — Но, если все обернется против тебя, и ты разобьешь ему сердце, я прикончу тебя. — Справедливо. Если это произойдет, я буду умолять тебя об этом. Остальная часть поездки в машине довольно тихая, но не то, чтобы Айзек ожидал иначе. Скотт все еще пытается переварить все. В целом, напряжение между ними со временем снижается, поэтому Айзек считает это победой. К тому времени, когда они сворачивают на улицу Стилински на обратном пути, они болтают о последней игре Ангелов, так что Айзек уверен, что это победа. Теперь вернемся к попытке избежать психического расстройства, пока мы ждем, когда Стайлз полностью проснется и, надеюсь, будет в порядке.

***

Что угодно, только пусть ему будет хорошо. Пусть боль уйдет. Пусть он говорит. Пусть он вспомнит. Дерек уже полчаса пялится в стенку в гостиной. Он совершенно измотан ожиданием. Насколько ему известно, Стайлз лежит наверху, и он все вспомнил. А может, он немного вспомнил. Может быть, он решил, что должен спросить своего отца, чтобы узнать о семье. Дерек ни хрена не знает. Это может быть любой из миллиона сценариев, крутящихся у него в голове, и это сводит его с ума. Он хочет выбраться из этого дома, — побегать, прокатиться, просто чем—нибудь заняться, — но не может заставить себя уйти, не зная, когда Стайлз поправится настолько, чтобы встать и поговорить. Он не хочет рисковать и не быть здесь, когда это случится. Давай, Стайлз. Будь в порядке.

***

Сон приходит и уходит, даруя ему краткие периоды облегчения, и, наконец, приходит благословенный момент, когда он просыпается и обнаруживает, что пульсирующая отступила до простого постоянного легкого укольчика в задней части сознания. Облегчение, которое нахлынуло на него при этом осознании, почти заставляет его смеяться от головокружения. Свободной рукой он стягивает одеяло с головы и медленно открывает глаза. В комнате настолько темно, насколько это возможно, но его улучшенное зрение все еще позволяет ему различить фигуру отца в кресле у кровати. Он дремлет, подперев голову одной рукой, а другой все еще держит руку Стайлза. Он осторожно перебирает воспоминания, которые наконец оседают, их слишком много, чтобы исследовать их все по отдельности. Все из его детства, но спустя годы воспоминаний, восстановленных в его уме, лицо его отца повсюду. Человек, который проверяет, нет ли под кроватью монстров, и дает ему тайм-аут, когда он разбивает любимую мамину вазу и берет его к Кэролайн на ужин в те вечера, когда мама работает допоздна. Он помнит этого человека. Как я мог забыть тебя? Стайлз осторожно садится. Боль немного усиливается в знак протеста против движения, но это все еще ничто по сравнению с предыдущей агонией. Отец слегка шевелится. — Папа, — тихо произносит Стайлз, взволнованный тем, что этот звук причиняет ему лишь легкий дискомфорт, и еще более взволнованный тем, что на языке у него звучит знакомое имя, — Привет, Пап. Его отец вздрагивает, просыпаясь от этого звука. Его человеческие глаза невидяще смотрят в темноту. — Стайлз? Ты в порядке? — Да, — ответил Стайлз, — Все еще болит, но уже лучше. Я кое-что вспомнил, — добавляет он, — Я многое вспомнил. Я тебя помню. — Ты что? — Я тебя помню. Бейсбол, домик на дереве, поездка в участок, получение значка и… В следующее мгновение отец ринулся вперед, чтобы обнять Стайлза. Объятия осторожные, но непреклонные, и Стайлз обнимает его так же крепко. Он чувствует соленый запах отцовских слез и смаргивает собственные. — Прости, что забыл тебя. — О, малыш, это не твоя вина. Не извиняйся. Скотт, Дерек и Айзек вышли в коридор. Стайлз услышал, как они поспешили вверх по лестнице, как только услышали его слова. Теперь они ждут, не зная, стоит ли им вмешиваться. — Стайлз? — наконец спрашивает Скотт. — Все в порядке. Я в порядке. Просто… пока что не все уложилось. Они тихо входят, тусклый свет из коридора достаточно яркий, чтобы Стайлз снова закрыл глаза. Он отпускает отца. Шериф поспешно вытирает глаза, пока остальная стая остается у двери. — Я помню не все, — признается Стайлз, — Мне очень жаль. — Не извиняйся, — отвечает Дерек, — Ты можешь рассказать нам, что произошло? Сколько ты помнишь? — Было так много воспоминаний, — отвечает Стайлз, — Все сразу, и все по порядку, и их было слишком много, и это… — я думал, что сойду с ума, пытаясь справиться со всем этим, а затем боль была такой сильной, что я едва мог думать о дыхании, а тем более запоминать и понимать все воспоминания, — это словно что-то ко мне только что вернулось. Я просто кое-что теперь знаю. Это странно. Я не знаю, что со всем этим делать. — Все по порядку? — повторяет Айзек, — И как много? Что последнее ты помнишь? Стайлз сосредоточился на воспоминаниях, просеивая их, наблюдая проблески жизни, когда он стал старше, наконец, остановившись на образе, который кажется последним. — Мне было девять, — отвечает он, — Торт был в форме динозавра, и папа поставил на него свечи.  — Чувак, я это помню! — Восклицает Скотт, и Стайлз вздрагивает, когда боль пронзает голову от внезапного крика. Айзек пихает плечо Скотта и шикает на него, — Черт, извини, — говорит Скотт, понизив голос до шепота, — Но я помню, я это прекрасно помню.

***

Девять лет воспоминаний — плюс-минус — все одновременно. Неудивительно, что твой мозг взбесился. — Думаешь, что-то спровоцировало приступ? — спрашивает Айзек, — Или он появился из ниоткуда? — Это просто произошло. Я не знаю, как. Я не знаю, как это сделать снова. — Ну, надеюсь, у тебя будет немного времени, чтобы осознать все до того, как тебя настигнет следующий раунд, — говорит Дерек, — Ты сказал, что у тебя все еще болит голова? — Не сильно. Я в порядке. — Достаточно в порядке для картошки фри? — Спрашивает Скотт, — Мы привезли ужин пару часов назад, так что они холодные, но… — Для этого и существуют микроволновки, верно? — заканчивает за него Стайлз, — И картошку фри я хочу всегда. Он выглядит таким же удивленным, как и все остальные, когда слова слетают с его губ. Это показатель какого-то серьезного прогресса, и все это знают. Он сказал, что хотел, не глядя на Дерека. Он перебил Скотта. Он хочет гребаную картошку фри, и в этом так много нормальности, что Айзек не может перестать улыбаться. — Пожалуйста, — быстро добавляет Стайлз, возвращаясь к вежливости, — Если можно. Он бросает неуверенный взгляд на Дерека, но тот сияет вместе с остальными. — Это здорово, Стайлз, — заверяет его Дерек, и улыбка возвращается на лицо Стайлза. — Конечно, ты можешь поесть. — Пойду разогрею их, — предлагает Скотт и убегает вниз. Стайлз ест, пока они сидят вокруг него, задавая минимальные вопросы, пытаясь понять, насколько полно восстановление памяти. Некоторые вещи он говорит так, будто действительно понимает, другие — как будто это просто сцены из фильма. Шериф сидит, впитывая это вместе с остальными, явно наслаждаясь тем фактом, что они, наконец, достигли точки, где Стайлз действительно снова его сын. Через десять-пятнадцать минут становится ясно, что боль все еще никуда не делась, но Стайлз не хочет, чтобы все знали. Ему не терпится поделиться воспоминаниями и показать им, как много он теперь знает, но не скрывает, как сильно стискивает зубы от боли, когда молчит, или как крепко сжимает простыни. — Тебе надо отдохнуть, — предлагает Дерек, — Поговорим завтра, ладно? — Хорошо. Айзек делает паузу, пока остальные выходят, не уверенный, как это работает теперь, когда у Стайлза есть хоть какие-то воспоминания о других людях, особенно о своем отце. — Ты не останешься? — робко спрашивает Стайлз, когда Айзек делает первый шаг к двери. — Ты этого хочешь? — Конечно. — Тогда, да, я останусь, я просто не был уверен, что… — Я могу остаться с тобой, Стайлз, — предлагает отец, — Если Айзек хочет отдохнуть. — Не особо, — отвечает Айзек. — Ты уверен, что не хочешь уйти? — спрашивает Стайлз. — Абсолютно. — Мне не будут сниться кошмары с Айзеком, папа, — уверенно говорит Стайлз, — Я в порядке. В этих словах есть что-то, поэтому Шериф не спорит, хотя явно хочет. — Если тебе что-нибудь понадобится, я буду внизу, хорошо? — Окей. Выходя, он похлопывает Айзека по плечу и бросает на него взгляд, который, означает: «позаботься о нем, или тебе придется отвечать передо мной». Как только шериф уходит, Айзек находит свою пижаму и начинает переодеваться. — Сумасшедший день, да? — Айзек неловко нарушает молчание. — Ага. Просто услышать «Ага» вместо этого автоматического «Да» от Стайлза не должно быть так здорово, но это действительно чертовски круто. Это огромный прогресс, и Айзек не знает точно, что в таком случае будет завтра. Сейчас уже все определенно лучше, намного лучше. Так и должно быть. То, что заняло бы месяцы, произошло за несколько минут, и, хотя он хотел бы, чтобы это было не так болезненно для Стайлза, счастье от приобретения стольких воспоминаний, кажется, перевешивает затяжную боль. Скотт прав. Все не так плохо. — Дерек сказал, что мы должны поговорить о контакте, — говорит Стайлз, когда Айзек забирается в постель. — Да, должны. Черт, Стайлз, серьезно? У тебя только что был грандиозный прорыв в памяти, у тебя, наверное, голова раскалывается, когда ты пытаешься разобраться во всем, и ты хочешь добавить к этому еще и этот разговор? Пожалуйста, просто наслаждайтесь тем, что у тебя теперь есть воспоминания и ложись спать. Мы можем поговорить об этом позже, клянусь. — Прикасаться же можно? — Прикасаться? — Ну, когда твоя рука на моем плече или когда мы держимся за руки… Облегчение переполняет Айзека, когда он понимает, к чему все идет. О, слава Богу, это все-таки не разговор о сексе. — Да, Стайлз, все в порядке. Это можно. Ты прекрасно понимаешь, что они обозначают. Особенно теперь, когда у тебя появились некоторые воспоминания. Это скорее напоминание о том, что я здесь, чем что-либо еще, верно? — Да. — Так что да, контактировать так, как мы раньше делали, можно. — Хорошо, — с усмешкой отвечает Стайлз, придвигаясь ближе к парню и хватая Айзека за руку, — Спокойной ночи, Айзек, — добавляет он, и Айзек не может удержаться от улыбки при звуке еще одной фразы, которая так естественно теперь звучит из уст Стайлза. — Ночи.