not okay

      Сычен не мог понять, как вообще кто-то додумался до такого, ведь он и повода никому не давал для такого рода слухов. Тэн не почувствовал в тот день угрызений совести, потому что только хотел утолить свою жажду. Что плохого в том, что он решил удостовериться в правоте слухов?       Возможно, они дошли до Тэёна. Господи, Дун почему-то испугался от одной только мысли, как Ли разрисовывает его лицо своими кулаками крупными синяками. Чёрт… Китаец никогда не любил насилия по отношению к себе, потому что, слава богу, рос в любви и заботе, его семья была полной и счастливой. Ключевое слово — была.       Причина, по которой он сбежал с Китая заключалась в постоянной иллюзии того, что они рядом. Магазины были похожи один на другой, различные кафе расстягивались по всем улочкам, слова, услышанные от случайных прохожих, каждый раз напоминали о родителях, которые слишком близко к сердцу восприняли его нежелание оставаться в родной стране. Скандал, который после вспыхнул между родственниками, нанёс огромный ущерб по их семейному очагу — всё начало разваливаться.       Отец стал пропадать чаще на выходных и задерживаться на работе по будням, используя как отмазку большое количество навалившейся работы. Мать всеми силами пыталась восстановить то, что было между ними раньше — любовь и доверие. Но нельзя вернуть то, что бесследно сгорело в огне ненависти и злости.       Сычен стал находить облегчение в прогулках по парку с его друзьями. Они были значительно старше него. Одного, как помнит Дун из записей в дневнике, звали Лухан, а другого — Ренчжун. Общался парень с Лу недолго — меньше трёх месяцев, а потом он улетел в Корею, чтобы поступить в университет.       Сычен был ребёнком, который только-только ступал на границы переходного периода. Ему исполнилось тринадцать, когда он впервые увидел Ханя на улице рядом с круглосуточным магазином. Его лицо пестрило синяками, на руках расходились крупные царапины, из которых сочилась кровь, футболка была растянута, но в его глазах, как ни странно, всё ещё плескалась надежда.       Хань тогда заканчивал старшую школу и понемногу готовился к последним выпускным экзаменам и отлёту в Корею. Сычен был мальчиком великодушным, а потому, вместо того, чтобы быстрее возвращаться домой ночью, купил им двоим перекусить и сел рядом на ступеньки.       «— Меня зовут Дун Сычен. Сегодня я получил самую высокую оценку по истории, а ещё нахожусь в пятёрке лучших. Но дома этого никто больше не оценит, — парень ухмыльнулся и по-доброму взглянул на мальчика.       Они были такими одинаковыми — брошенные собственной семьёй, но с большими наивными сердцами, как у маленьких детей.       — Меня зовут Лухан. Сегодня я сдал экзамен по математике, впереди ещё два. Меня избили на заднем дворе школы, но дома меня никто не ждёт. Так что я сижу здесь и жду окончания своей жизни, — парень пожал плечами и уставился вперёд себя. Они вдвоём просидели так ещё часа два, пока продавец не вышел и не стал выгонять их с лестницы, ссылаясь на то, что они распугивают посетителей. В два часа ночи-то, конечно…».       Спустя четыре года пришли новости о том, что он покончил с собой. Сычен тогда заканчивал второй год в старшей школе. Его сердце разбилось, осколки вонзались в грудь и прорастали колючими стеблями. Но Дун был не тем, кто стал бы долго по кому-то тосковать. Он записывал их в свой дневник — имя, возраст, знакомство, историю, первое впечатление. Если выходило, то писал и причину их смерти или ухода.       Почему они уходят?       Дун обнаружил в себе маленькую проблему — точнее, в своей голове. Сначала он упорно отказывался мириться с тем, что он не здоров, а потом просто забил на всё это. Он пытался лечить свой недуг, но таблетки делали если лучше для его головы, то определённо хуже для всего остального. Сычен терял аппетит, а если и ел, то его тут же рвало. Парень обнаружил слабость, дрожь в руках и частые обмороки. Поэтому он бросил принимать таблетки и нашёл новый выход из своей ситуации — ведение дневника.       Постепенно Сычен свыкся со своей болезнью, потому что, проанализировав всё здраво, пришёл к выводу, что жить это не мешает. Просто немного лишняя затрата времени на записи, а так ничего больше не менялось. Со временем Дун забыл про Лухана и боль стихла на нет. Оставался только неприятный осадок от случившегося, да и от потери друга в принципе. Но жить можно было. Потому что ни лица, ни их совместных прогулок Сычен не помнил. Единственным спасением были быстро сделанные записи посреди ночи, когда он внезапно вспомнил его.       С Ренчжуном они общались больше и чаще — вместе прогуливали занятия (один пропускал школьные, а другой — университетские). В основном они гуляли по тихим улочкам, забривая в заброшенные, так и не недостроенные здания, где с удовольствием мечтали о кругосветном путешествии. Они вдвоём редко заводили тему про Лухана, оставляя недосказанность на кончике языка. Может, потому, что боялись для себя такой же участи.       Они все надеялись найти себе место в этом мире, но каждый раз терпели поражения и оставались ни с чем. Вновь. Наедине с собой и своими тёмными страшными мыслями.       Они везде были никому не нужны.       Сычен только сейчас понял, что на самом деле объединяло всех их, — одиночество. Но он и понятия не имел, что, потеряв Лухана, это будет не последней его потерей. Дун с каждым новым знакомством надеялся, что это — навсегда. А получилось так, что сейчас Дун совершенно один.       Дун сдался в очередной раз, когда его родители решили забрать их с парка в выходной и подбросить Ренчжуна до дома. Сычен до сих пор винит себя в том, что они несчастно погибли в автокатастрофе.       Сычен не станет скрывать то, что только на компенсацию от виновных и улетел в Сеул, надеясь, что сможет начать свою жизнь заново (вдруг, всё выйдет лучше, чем у Лу). Куда только он не разослал своё портфолио, в котором на сертификате чёрным по белому написано всё о его великолепных знаниях корейского языка. И только эта школа и отправила приглашение китайцу обратно. Глупо-то как вышло, получается.       Сычен мог с лёгкостью отказаться, но радостный факт, что ему есть, куда сбегать, заглушил все остальные чувства.       Осталась только надежда, что всё будет хорошо.       Хорошо, как оказалось, никогда больше не будет.       — Такого не было. Тэён курил, — Сычен слегка запнулся перед тем, как говорить о Ли. — А я просто... дышал свежим воздухом, — китаец опустил голову, потому что выражение лица Тэна ему не понравилось.       Таец удивился и надменно усмехнулся, словно издевался над тем, каким слабым перед ним предстал Дун. Такой мягкий, немощный — сломать его на раз-два.       — Что ж, ну и отлично. Если тебе дорога твоя жизнь, то ты не будешь связываться с таким, как Ли. Слишком высокая планка для тебя, — последние слова Тэн буквально выплюнул и встал со стола, скорчив губы.       Таец покосился непонятным взглядом на обеденный стол, за которым сидели Юно с Тэёном. Ли что-то разглядывал в своём телефоне, а Чон, так вовремя поднявший свой взгляд на парня, подмигнул Тэну. Эта враждебность была непонятна Дуну, да и Киму с Накамото тоже — Тэн злится или ревнует? Или это такой своеобразный способ отгородить новенького от проблем?       — Проваливай уже, мешаешься, — Тэиль появился словно из ниоткуда, толкая тайца в сторону и усаживаясь на его место.       Никто из сидящих даже не подозревал о том, что Мун вернётся. Но этот ненормальный художник сидел напротив Сычена с довольной улыбкой. Тэиль, может, и допускал себе иногда грубости в сторону остальных, но также был весьма склон первым извиниться и пойти на примирение. Наверное, поэтому, между ним и Доёном никогда не возникало проблем и крупных ссор.       — Прости.       Дун кивнул, и все снова вернулись к своим обедам.       Сычен невзначай думает о том, что пока всё хорошо. И ещё о том, что было бы неплохо, продолжившись так и дальше до окончания выпускного года.

***

      Доён сбежал с последнего урока, пытаясь как можно убедительнее показать головную боль, чтобы избежать ещё и баскетбольной тренировки. Сычен давно подметил для себя, что для Кима же лучше, если он оттуда уйдёт.       Ким сходил с ума с каждым днём всё прогрессивнее. Боль от презрения к самому себе росла и пожирала его изнутри, как гнилой сорняк. Но Доён находил в этой боли что-то увлекательное, поэтому терпел и лелеял её внутри себя. Общаться с другими ему не хотелось, он начал понемногу осознавать, что его тошнит от одноклассников. Но приходилось стискивать челюсти и превозмогать свою возрастающую ненависть.       В противном случае он перестанет со всеми общаться и останется один, останется один — Юно будет легче добраться до него. Но, как оказалось, люди, скопившиеся вокруг Доёна, Чону совсем не помеха. Он добрался до него однажды, сейчас находит новые пути, чтобы подобраться ближе и закончить то, что он начал.       Юно планирует разбить Доёна. Уничтожить его до такой степени, что Ким не будет видеть ничего другого, кроме причин, чтобы умереть; чтобы Доён перестал быть таким идеальным и прилежным учеником; чтобы Ким Доён вообще перестал быть. Потому что он так раздражает своей воспитанностью, вежливостью, успеваемостью, что у Чона руки чешутся от того, как хочется всё это испортить и испоганить.       Доён, сбежав с последнего урока и избежав разговора с Сыченом, пришёл к человеку, в чьей поддержке нуждается сильнее всего. Ким стучит в твёрдую деревянную дверь с дешёвым лаковым покрытием и ждёт, когда Мун отворит её, чтобы Ким, как и раньше, пожаловался на проблему, а Тэиль быстро нашёл решение.       Мун был и будет первым человеком в списке людей Доёна, которым он бы хотел доверить свою жизнь. Ким боится Тэиля очень часто. Чаще всего тогда, когда Тэён иногда здоровается с Муном и они вдвоём разговаривают вдали ото всех. Доён редко спрашивал про их раннюю дружбу с главным хулиганом школы, а Тэиль редко говорил про Ли.       Им вдвоём было вполне нормально и вот так — особенно Муну. Он, честно говоря, очень боялся оборвать эту крепкую связь с Доёном.       Мун уже так привык к Доёну, к разрисовыванию его футболок, к ночным разговорам по телефону, к вечным придиркам Кима к его рисункам на руках ручкой, что отказаться от этого он абсолютно не готов.       — Он снова сказал мне прийти на тренировку, но я… не могу, — Тэиль садится напротив Кима на пол и берёт его руки в свои, пытаясь согреть кончики его пальцев.       Руки Доёна всё такие же холодные, словно тепло никогда не касается его ладоней. Мун часто думает о том, что это ему даже помогает — быть ближе к Киму и касаться его кожи, пусть даже и просто как друг.       — Почему ты терпишь это? Прекрати, ты живой человек! Он унизил тебя… так подло. Я не могу этого терпеть! Если так и продолжится, то я пойду и разберусь. И абсолютно плевать, кто там его родители! — Тэиль вспыхнул от ярости и его щёки предательски покрылись алым оттенком. Доён прикрыл болезненно глаза и покачал головой.       — Лучше не связываться с господином Чоном. Я всё понимаю: твои переживания, волнение, злость, но... Что я могу с собой сделать? Я ненавижу его, и страх в моей душе такой огромный, что я не знаю, что мне делать. Я не могу так просто отказаться от того идеального образа, который долгими годами жил в моей голове. Каждый раз я словно возвращаюсь в тот день и… — Доён прерывисто дышит и отворачивает голову, чтобы Тэиль не видел его слёз. Это так унизительно — плакать перед ним. — Я хочу забыть тот день, потому что… он мне нравится.       Как ещё объяснить Тэилю то, что Юно стал другим? Доён боится пошевелиться рядом с Чоном, сделать хоть какое-нибудь движение, но Чон его больше не трогает. Юно сидит подолгу за партой и любуется тем, каким его сделал.       Будь у Юно такая возможность, то он бы с удовольствием залез ему в голову, чтобы прочитать все мысли Доёна и добить его. Но это невозможно, да и это желание понемногу уменьшалось.       Ким другой — измученный, забитый, но всё ещё верно кивающий на предложения Чона приходить на тренировки. Доён разрывается, потому что одна половина его разума кричит ему бежать и долбит в стены клетки, а другая, наоборот, утверждает, что всё правильно.       Юно не хотел, просто не нужно было сопротивляться. Фактически, физического надругательства, как такового, не было — Чон просто не успел, но разве нельзя считать изнасилованием то, что Юно сломал Доёна. Это оно и есть. Но Ким продолжает закрывать на это глаза и пытаться придумать ему оправдания.       Зачем?       Его любовь больная.       Ким и вправду становится придурком, потому что упрямо отказывается от помощи психолога; потому что позволяет Юно свободно расхаживать по коридорам школы и оставаться безнаказанным; потому что молчит о своей поедающей боли и этим самым причиняет себе боль; потому что он сломлен, но даже не собирается меняться и находить в себе силы идти дальше.       Доён стоит на месте и думает, что все проблемы и вся грязь обойдут его стороной, но всё не так. Это прилипнет к нему и засядет глубоко в душу. Ким будет не в состоянии собрать себя обратно по кусочкам.       Но Юно, постоянно подсаживающийся к нему на скамейку запасных и мягко гладящий его по руке, заверяет об обратном. Чон улыбается ему по-другому, держит за руку по-другому и говорит, что любит.       Юно говорит, что Доён себе сам всё выдумал. И что Ким сам виноват.