Их жизни и судьбы в руках друг друга

Тонкие лучики света проскальзывали в помещение, будто невзначай, не хотя тревожить покой тех двоих, чудом расположившихся на односпальной, не такой уж большой, койки у стены. И как они проникли от противоположного окна вплоть до тонких женских пальцев на широкой груди? Вокруг лес, вокруг где-то поют незатейливые мелодии птицы, глухо донося свои выдумки до слуха. Лучи, похоже, действительно постарались, проделав такой большой путь, найдя лазейку только ради того, чтобы две пары глаз заметили — уже утро. Часы на мужском запястье показывали время, приближающееся к пяти часам. Их обладатель не спал, упираясь взглядом куда-то в пустоту потолка, лёгким движением пальцев перебирая, к удивлению, с осторожностью русые взлохмаченные пряди, хозяйка которых не переставала глядеть на свои пальцы на мужской груди. Койка была столь маленькой, что даже отдыхая в этом минутном успокоении, этим двоим приходилось почти лежать друг на друге, слегка вжимаясь в рядом стоящую стену, чтобы не упасть на пол. Кого это волновало? Его. Только поэтому он сделал все, чтобы не он, в первую очередь она не свалилась на этот пыльный пол. Но Эналию это не волновало — она бы упала, плевать, главное, что такие родные, тёплые руки периодически касаются виска, пропуская сквозь пальцы волосы. Её дыхание сбивчивое, уже более лёгкое. Его напротив — сдержанное, от того так быстро нашедшее равновесие, чуть грубее. Дыхание — единственное, помимо песен птиц, что царит в этом пространстве. Эна молчит, потому что эгоистка. Леви молчит, потому что эгоист. Оба — потому что стоит подняться с кровати, как тяжесть осознания происходящего вне стен накроет сознание обоих. Оба — потому что, переступив порог, вновь окажутся на задании под давлением приказа и обстоятельств. Слегка шуршит ткань их тонкого одеяла, скрипит кровать под перемещающимся весом и, на самом деле, будь по близости хотя бы одна живая душа, эти посторонние незначительные звуки непременно бы привлекли внимание. Двое лишь поменялись местами. Аккерман смотрит на скулы, очерчивая сверху взглядом каждый контур, родинку, малейшую неровность. Эналия подражает ему. Сколько можно? Бесконечность. Леви обводит шею в небрежном касании, постепенно окутывая, но не смея сжать, как однажды, придавив к поверхности, перекрывая кислород своей цели. Его глаза опущены в этой маленькой игре, растрёпанные волосы касаются родного лица, пока губы болезненно чуть касаются чужих. Лучше бы задушил. — Почему ты не кричишь? — тихо спрашивает женский голос, с лёгкой осторожностью, дабы не злить мужское сердце. Её пальцы прохладные, скользят по щеке, поглаживают примкнувшуюся щеку. — Ты злишься. — Я буду злиться, — хрипловатый шёпот Капрала только сильнее принуждает Эналию чувствовать сдавливающиеся тиски в районе сердца, замедляя его стук, затаивая дыхание. Он душит по своему, мучительно, однозначно понимая, что творит. Так не похоже на него. Он всегда понимал, что быть похожим на себя с ней куда сложнее, чем с любым другим человеком. — Но я не стану кричать, — его хрип по щеке, скользя к самому уху, в жадности перед этой девчонкой желая забыться в эгоизме перед целым миром. — Я глупец, Эналия, — совсем тихо, содрогаясь в этом шёпоте сожаления. Его покаяние сердца слышно лишь ей. — Не нужно сожаления, — успокаивающе молвит Эна, поворачивая лицо великого воина человечества к себе. Лоб ко лбу, она не смотрит, только улыбается той самой мягкой улыбкой, пропитанной нежностью и любовью, которая обычно появляется на устах перед сыном, сейчас лишь слегка отличаясь от той материнской заботы, меняя свою форму на заботу к любимому мужчине. До сих пор также сильно любимого. — Злись, Леви. Злись до тех пор, пока гнев не растворится в иных чувствах. Мы оба глупцы, но сожаление не вернёт нам утерянного. Здесь становится прохладнее, словно напоминая о времени, затраченном на мирное существование, подаренное жизнью. По её коже иголочки, не ускользающие от внимания серых глаз, заставляя сжать когда-то утерянное в своих руках, окунув в объятия. Как однажды в те случайные мгновения, никогда не покидающие ни того, ни другую, хранящиеся под запретом лишь в мыслях, но всегда обрушиваясь воспоминаниями кожи. — Нам пора, — вынужден признать Леви, ведь сама округа напоминает им об этом все больше накапливающимся холодом воздухом. И обоим больше не нужно ничего говорить, ничего знать. Оба успеют спросить, как и узнать ответы. У обоих будет время обдумать, понять без тумана, кружащего голову, стоит оказаться вдвоем в поле видимости друг друга. А если нет — у обоих есть ясность перед друг другом в своих чувствах на интуитивном, чувствительном уровне. Им обоим осталось подняться с кровати. Им обоим осталось перешагнуть порог. Им обоим осталось вновь собрать волю в кулак, оказавшись за границей мнимой безопасности, приняв жестокость этого мира и лишь малую надежду, подаренную в качестве глотка свежего воздуха: их жизни и судьбы в руках друг друга.