Глава 22.
22 июля 2020 г., 15:02
Страшно. Этот страх на столько липкий, словно ещё немного, совсем чуть-чуть, и он сдавит моё горло, перекрыв доступ кислорода в лёгкие. Но я прячу эти чувства, пришедшие ко мне не 9 дней назад, не в тот момент, когда нам пришлось пересечь границу стены, не в палящую жару, от которой пересыхало в глотке на столько, что постепенно начинало казаться, будто утопиться в первом попавшемся месте с водой не слишком ужасная идея. Страх пришел сейчас, прокравшись в жалкий миг, стоило мне на секунду погрузиться в глубокие мысли, потерять бдительность и впервые испугаться за эти дни мелочи, что нашла отклик в моей душе.
Девять дней ранее.
Мы вступили на территорию нашего лагеря относительно рано утром, добравшись до него значительно медленнее, в связи с передвижением по земле пешком. Не знаю, стоило ли нам торопиться в шаге или в попытках покинуть выгоняющий нас дом, стоило ли остановиться ещё ночью в доме, не позволив поддаться желаниям, но по прибытию наши взгляды не встретились ни с одним из членов отряда. Отряд исчез. Ни воды, ни еды, ни УПМ, который, по словам Капрала, отряд обязан был оставить на месте, получив приказ к отбытию. Пусто. Лишь слабый дым, почти развеянный ветром над потухшим костром, как напоминание, что мы действительно не ошиблись территорией. Я сделала шаг по направлению к выходу из леса, ещё один, всё не переставая оглядываться вокруг в надежде на хотя бы малейшую подсказку происходящего. Леви проверял дом, проверял озеро, лес. Но меня беспокоило другое. Граница между «пустошью» и лесом. Но вступив за неё, вокруг не изменился даже окружающий нас шум. Мне беспокойно практически так же, как в день своей последней вылазки. Вся жуть происходящего охватывает, к удивлению, далеко не страхом. Лёгкой неизбежностью, будто я, как раньше, ложусь в постель и, под объятиями холода, засыпаю. И больше не смею пошевелиться, наблюдая все те же картины кошмарных воспоминаний. Будто именно в этот самый миг обязано произойти наяву всё то, что когда-либо приходило ко мне ночью. И я начинаю считать. От единицы до того самого мгновения, пока шаги Аккермана не ровняются со мной, смотря на расстилающуюся пред нами гладь. 1079. Моё сердце билось бы куда спокойнее, если бы не существовало одного «но»: отряд ослушался приказа. Но разве это возможно? 1382. Мы одни. Вокруг — неизвестность. До стен — километры опасности. А всё, что мы имеем, так это одну пару баллонов с газом, одно устройство УПМ, пару лезвий и свои жизни. 1995. Всё ещё тишина, в которой никому из нас не до смеха, не до глупых вопросов, не до лишних слов. Тишина, в которой он —капрал, а я его подчинённый, приближённая к званию. Оба — заслуженно. Но оба в невероятно опасной ситуации впервые. Я не знаю, что в его голове, не знаю, вокруг каких идей Леви останавливает ход размышлений. Но я точно помню цифру, до которой досчитала, когда природную тишину разрезал леденящий душу голос: «Выдвинемся вдоль бывших стен». Я так и не нашла в себе голоса ответить, только кивнув и первая сделав шаг за ещё одну границу, отгораживающей нас от опасности. — Леви, — обратила я внимание мужчины в тот миг, когда мои глаза уловили небольшое движение у окраины, находящейся в нескольких метрах, чудом не превращаясь в точку. — Кажется, там лошадь. Это в действительности оказалась лошадь. Сошлись на том, что ради кобылы, представляющей из себя хотя бы мнимый шанс на успех побега, можно потратить крупицы газа. Лошадь была из отряда, по крайней мере, тому подтверждение было клеймо. Единственная проблема и странность заключалась в том, что при ней ничего не было. Нам нужно было проверить другие отряды. Однако мы этого не сделали. Наши разговоры были негромким, короткими, исключительно относящиеся к работе, к ситуации, к плану действий. И этому плану помешал нечеловеческий рёв с той стороны, куда стремительно держала путь лошадь, приглушённый только по той причине, что нас разделял не один километр. Леви тянет поводья, останавливая прирученную кобылу, вдруг попытавшуюся встать на дыбы, от чего мои руки только сильнее сжимают рубашку мужчины, цепляясь за него. Наши глаза встречаются на секунду, когда Капрал без лишних слов разворачивает кобылу в сторону границы, через минуту пересекая её, стремясь увести нас как можно дальше. От титана? Не похоже.Пять дней ранее.
Идти вперёд — механическое движение, вышедшее из-под контроля, действующее исключительно под инстинктом самосохранения. В небе горит палящее солнце, сжигающее на своем пути всё, что попадает в его поле досягаемости, и я не удивлюсь, что существующая вероятность пожара где-то в лесу наверняка сбылась. Просто мы не видим. Мы слишком далеко от границы. Мы слишком далеко от мнимой безопасности. Вокруг нас — поля и ни одного даже низкого дерева. Леви тащит лошадь за поводья следом, пока та упирается. У животного нет сил на шаг. У Леви нет больше сил тащить её за собой, но, в отличие от нее, у нас с Аккерманом нет выбора. Чудом догоняя его, я сжимаю поводья под мужской ладонью в кулак и помогаю вести за собой кобылу. Механически. С мечтой утопиться в ледяной воде. — Упадёшь замертво, солдат, — строгий голос Капрала сухой, но я не смею винить его в этом. Никто не смеет винить никого в происходящем, в решениях, поступках, словах. Шаг Леви тяжелее, напряжённее. На нём висит куда больше, нежели на мне. Теперь больше. — Или упадёте вы, капрал, — выдавливаю из себя аналогичный сухой голос с лёгким приподнятым уголком пересохших губ, чувствуя капли крови через несколько минут молчания, проводя по ним языком. Погода стояла аномальной. Жара сменялась потопом, потоп сменялся жарой, не чувствуя граней, не ощущая баланса, не находя середины. В какой то момент мне показалось, что это конец. Нет, я не ощутила страха. Час за часом, передвигаясь по местности, окружённой нашим верным врагом, — пустотой, — я смотрела на Леви и с сожалением понимала: если мы выживем, это будет чудо. Дьявольское чудо, потому что сам Сатана даровал мне шанс жить, пока небеса сокрушались над мной в те секунды, пока голос обращался к Господу. Поэтому я молю Дьявола с каждым шагом, чтобы отродья этого мира не настигли нас. И гигантов нет. Как и нет никого, кроме животных. Кроме нас.***
Мы в лесу, добравшись до первого сгустка листвы к этой ночи, сейчас смотрим друг на друга, пытаясь не совершить резких движений. Страх окутал меня впервые, собрав в себе всё, что было накоплено за эти дни, сгустком затаившись в грудной клетке. Мы разделились. Леви снимал шкуру с убитого оленя, я собрала ветки для костра, почти разведя его, когда позади услышала шум. Это был всего лишь он, споткнувшийся о корень дерева. Всего лишь мужчина, несущий на себе ответственность трёх жизней. Но этот звук пробил мои эмоции, заставив задрожать, в истерическом приступе улыбнуться, и лишь сомкнув ладони за спиной Леви. Слез не было. Был страх. Я уверена, он тоже боится. Даже он — великий воин человечества. И мы оба повторяем те же ошибки — прячем глубоко в себе чувства. — На утро мы пойдём в обход обратно, — его голос тихий, тягучий, совсем иной от того времени, что мы шли до этого места. Он нежен. Он понимающий. И я чувствую, как моих волос вновь касаются его пальцы. Точно. Помимо страха, пока мы в зоне видимости друг друга, у нас есть надежда.Приблизительно месяц спустя.
—…он сильно похож на тебя в такие моменты, — тёплый мой голос нарушает вечернюю тишину в рассказе о собственном сыне. Нет. О нашем сыне. Сколько бы времени не прошло, я до сих пор не успела рассказать его отцу всё то, что случалось с Кайто. Леви интересовался им в той же равной мере, как и мной за этот период расставания. Не раз в его фразах проскальзывало сожаление, но мои руки почти сразу накрывали его волосы в лёгком поглаживании. Я не смела винить его, объясняя, что моё решение принадлежало исключительно моей персоне, моё решение было слишком настойчивым, чтобы друзья посмели раскрыть данный под их опеку секрет. Сколько бы времени не прошло, но мы должны считаться погибшими. Сколько бы времени не прошло, но мы живы. От населения нас разделяет километр. Высокое дерево, под которым мы лежим уже час, расположившись после долгого пути в неком прощании, стоит одиноко все в той же местности полевых пустошей. Голова Леви на моих коленях, пока я перебираю его волосы. Это вошло в привычку, в которой мы оба наслаждаемся тем спокойствием, подаренным нам природой. Мы должны выдвигаться по единственной причине — мы скучаем. Но до сих пор не встаём. — Эналия, — он так долго молчал, что я незамедлительно отвечаю ему, как всегда вызывая на его губах лёгкую улыбку. — То, что произошло с отрядами. Сейчас всё может не закончиться. — Мы уже обсуждали это, — перебиваю его в нежелании вновь повторять свою позицию, но большая ладонь накрывает мою, перехватывая, приближая к своим губам. Он целует мои пальцы в одном единственном касании, накрывая кольцо, и каждый раз в этом жесте я понимаю, что Аккерман желает мне сказать. Но не может. Он солдат, проживший в одиночестве всю свою жизнь. Леви никогда не изменится кардинально, в нем присутствует та надёжность, дарованная ему природой от рождения. Он изучает в себе самого себя, поддавшись новым чувствам спустя множество лет, но Аккерман никогда не изменит своих привычек. Это влечет меня куда больше. Вдалеке слышится шум и, отвлекаясь от лицезрения звёздного неба, мы оба оборачиваем свои взоры вдаль, вставая с земли в напряжении. Мелькает символика королевской полиции. Нас заметили? Но почему королевская полиция? Поджимая губы, я поднимаюсь следом за Леви, держась наготове к неизвестности.
