Пение прекрасного

Хруст старого дерева в печи развеял общее напряжение в маленьком, но в таком уютном и ухоженном доме Охотника. На столе стояла ещё горячая еда, от которой исходил чуть заметный пар: запах стоял до невозможности аппетитный. Старик сидел в ветхом кресле, которое каждую секунду скрипело, напоминая владельцу о том, что все мы не вечны. Но наконец утихшая боль успокоила и разморила человека, что совсем позабыл о своём госте. Рыбак сидел напротив в не менее древней качалке, со смирением прикрыв глаза. Утро только-только задышало в окно, заставляя то возмущённо потеть и плакать маленькими капельками рассвета. Но люди уже давно позабыли о времени. Им хотелось спать. Однако голод заставил их подняться — сидеть за этим столом, так и не приступив к еде из-за дискомфорта внутри. Гилберт — как понял читатель — лишь сейчас позволил себе прикорнуть. Недавние переживания и необычные даже для него приключения вымотали молодую душу окончательно. Так… что же произошло?.. Он просто не смог бросить умирать человека. Не смог. Но не считал это слабостью. Он даже гордился этим поступком, хоть и понимал, что людей изменить нельзя. Тогда, только существо скрылось в воде, он сидел долго, толком не соображая, что именно делать. Но когда сзади старик жалобно заскулил, Гил нашёл в себе силы встать и помочь. Тот, конечно, был поражён благодушием партнёра. И поэтому, смущенный неожиданным решением собрата, он всю дорогу молча прихрамывал, опираясь на довольно сильные плечи. Придя домой, Гил помог ему лечь в постель, обработал весьма глубокую рану (это был ужасный до неузнаваемости кусок мяса), благо, жгут из верёвки сделал своё дело. До ближайшей больницы далеко, поэтому нужно ждать до понедельника, чтоб попасть на визит врача. После же изнеможенные люди принялись есть. Но ничего не смогли осилить. — Зачем?..— раздаётся в тиши. Гилберт лениво открыл глаза, неохотно глядя в чужие. Хриплый от долгого молчания глас был в ответ: — Я не мог иначе, — просто отвечает он, вновь прикрывая веки. Но старик не мог молчать. — Прости, Башит, я эт, даже случайно… Сам не знаю… Не серчай, Ради Богу, прошу. Но парень ничего не говорит. Его безразличие выводило из себя, но Охотник смиренно прикусил язык. — Ты человек. Поэтому.— Старик нахмурился, пытаясь скрыть разочарование. А немец не собирался открывать глаз. — Генка, пожалуйста, не обижайся… Я человек-то старый, мне скоро на тот Свет… Пойми ж меня: ты просто не представляешь, каково это жить впроголодь… Я ж хотел как лучше… Пожить же хочется, хоть и немного, но как человек. У меня никого нет, а ты мужик-то молодой, найдёшь ещё… А мне?.. Мне ж нечего есть! Дряпаю на охоту и горбачуся, прям стыдно аж! Ну-с, не обижайся, ей-Богу… Как подрастёшь, так поймёшь… У Гилберта дрогнули веки, сжались губы. Но он ничего не предпринял. — Я все понимаю, но и вы меня поймите, пожалуйста. Вы чуть не лишили меня жизни сегодня. Причём два раза подряд. Почему вы не сказали, что это то самое озеро? Почему не предупредили, что именно меня ждёт? Это было так сложно? Зачем вы лгали мне? Вы хотели убить меня. И оно тоже… Я в шоке, как оно вообще позволило мне уйти… Вы поплатились, кажется, ногой. Спасибо, я рад. Очень. Ещё раз спасибо. Он говорил спокойно, однако старик чувствовал яд. — Ну хотя б поешьте… — А вдруг вы третий раз меня убить хотите? — презренно вырвалось у парня, нахмуривший брови. Он соизволил открыть глаза.— Я знал, вам нельзя верить. А я поверил. Я не наивный дурак, я — человек! И я тоже хочу есть. А вы нагло воспользовались моим доверием и голодом. Нет вам и малейшего прощения. Немец встал. Но старик схватился за его руку. — Гилберт Байльшмидт! — в испуге загорланил старик.— Только прошу! Не выдавайте меня! Эта ж тварь редка, да чего там! Её по идее нет вовсе… Узнают — капут нам с вами… Пожалуйста… Да, не допустите, чтоб кто-нибудь прознал о рыбёхе-то, умоляю! Сжальтесь! Я ж уже старый, нежилец! А пожить ещё хочется! Из засохших век покатились слёзы раскаяния. И немец оценил это. Он кивнул и принял еду, что насильно всучили ему в руки. И в безмолвии люди простились.

***

Гил смотрел в потолок. Не моргал. Не шевелился. Одеяло валялось бесформенной тряпкой у него в ногах. Человек медленно дышал. Не мог заснуть. И всё-таки люди странные. Только сейчас Гилберт понял весь абсурд. Возможно, лишь теперь с него сошёл дурманящий бред от этой сирены. Это была русалка. Русалка, понимаете?! Он поймал русалку на кровь с сердца! Русалка понимала его! Она по сути спасла ему жизнь! Но перед этим она хотела его… Сожрать?.. Сожрать! Вы понимаете? Русалка!.. Бред. Может, Байльшмидт объелся тех макарон? Русалка… Не она ли убила… Андре. Андре был… Это же невозможно, да? Показалось? Его не посвятили в эту тайну? Это был мираж?.. Там, на берегу озёра, он лежал один?.. Нет. Может, он сошёл с ума? Странно. Очень странно. И Гилберт в эпицентре этого Бреда. Бред. Бред… Но какой реальный! Гил вздрогнул, как только почувствовал будто прикосновение тех самых мокрых пальцев на своей шее. Они были так прекрасны и нежны. А глаза… Как они блестели! А губы? Они были неподражаемы! Господи! Не могло же это быть сном? Ведь сейчас Гил не спит! И эта кровать и вправду мокрая от его похождений, эта вода на одежде из того озера?.. При таких мыслях альбинос вымученно выдохнул и вскоре заснул крепким сном человека, что наконец перестал испытывать боль. Но ему всё ещё хотелось есть.

***

Утро было ленивым. Хотя по часам был уже обед. Удивительно, что творит с людьми рыбалка! Гилберт лишь сейчас встал с мокрой кровати, снял грязную одежду, пошёл мыться в бочке на улице, а потом, когда штаны налезли на влажные ноги, на кухне начал есть яичницу с облегченным на вид лицом. Всё было сейчас чуждо и неинтересно. Он даже ещё не проснулся, а вчерашнее казалось прошедшим, то есть ненужным. И хоть думать вовсе не хотелось, Байльшмидт вновь предался размышлениям. И всё-таки. Это не сон. Даже раны остались от ножа. Верно, когда сеть разрезал, повредил. Но неважно. Это существо — вот главный вопрос. Откуда оно? Ведь лишь где-то два года назад появилась эта аномалия. С лета того же года начали находить остатки жертв. Да и слухи ходили нехорошие. Но именно сейчас Гилберт реально задумался над этим. Он видел то, что хорошо скрывалось в глубине. То, о чём ему рассказывали в детстве перед костром. То, что так сильно запало в душу. Эти чары, эта невероятная магия околдовала слабый рассудок, лишая последнего ума. Гилберт понимал, что больше не сможет жить так, как было доселе. И он правда не успокоится, пока не найдёт существо, чьи глаза мешали спать всю ночь. Чьи губы мешали дышать каждый день.

***

Еда быстро иссякла. Будто оправдываясь, Гил говорил себе: «Я иду на озеро добыть еду. Наживку я нашёл — червяки и оставшаяся скумбрия — удочка есть, рюкзак с необходимым на мне. Всё прекрасно! Дядя Гилберт просто идёт на рыбалку! Как обычный дядя! И в этом нет ничего странного!» Вот с таким каламбуром в голове он выходил из деревни. Называя себя кретином, идиотом, дебилом и так далее, он шёл туда, где его чуть не похоронили. И никто не задался вопросом: куда идёт рыбак? Просто Все были заняты своими делами и огородом. Альбинос не скрывался. Он шёл напрямую. Зачем инкогнито? Ведь так тоже неплохо, да неудивительно: идти в могилу. В порядке вещей! И этот воздух, пропитанный запахом водоёма, так дурманил, не хуже одиссеевских сирен. Солнце палило и раздражало. Ветер был сухим и лёгким. Земля мёртвой и противной. Но аромат озера скрывал недостатки. Вот тропа, почти заросшая и некошеная годами, мокрая земля, «ловушки» под ногами, и красивое живое озеро заигралось в лучах солнышка, заблистало бриллиантами, удушало своим парфюмом. Как Прекрасно! Склон вниз. Пляжа нет, тусклый песок весь в камнях, но здесь есть что-то похожее на балкончик, выступ, на котором вполне можно расположиться. Что наш рыбак и сделал. Разложившись, альбинос насадил на крючок один из кусочков расчлененной рыбы, начиная регулировать свой инструмент. Почему скумбрия? Он сам не понимал. Просто захотелось попробовать то, что ещё не было осуществленно. Ещё пара секунд и он без капли страха уселся на «балкон», начиная своё любимое дело. Съедят и ладно! Помирать так с музыкой! Ноги окунулись в воду, замирая для того, чтобы не спугнуть товар. Самое главное правило рыбака — терпение. Именно оно ключ к успеху. Нигде в жизни Гил так не терпелив, как на рыбалке. И это делает момент более приятным. Но шло время, а рыбы не было и нет. Терпение могло исчерпать свой лимит, но вдруг клюнуло! Байльшмидт замер, наблюдая глазами за поплавком, чувствуя руками силу тяги. Не такая сильная. Значит, не заглотнул. Так, вот поплавок наполовину опустился в воду… Ощущение стало резче… И когда нырнул пару раз красный овал, Гилберт потянул на себя, начал сокращать дистанцию улова. И вот она, родимая! Рыбка-то большая попалась, её можно продать! Неплохо. И Гилберт, закинув чертовку в ведро, где журчала водичка, вновь начал ждать. И весь мир замер вместе с ним. Солнце предательски жгло белую и такую нежную кожу, что начинала краснеть, опаляло белесые волосы, которые не скрывал лёгкий капюшон. Но рыбак не двигался с места, хоть и чувствовал на себе тяжёлые лучи солнышка. Он глядел на водную гладь со спокойным и смиренным видом ожидающего человека. А природа была тиха и прекрасна. Кругом разошёлся запах свежести и сочной травы. Тут двинулось что-то в воде, задев удочку. Гилберт заострил слух, внимательно вглядываясь в чистейшую воду. А там, в глубине, не было видно ничего, но зато по удочке расходилась вибрация новой жертвы. Как вдруг сильно дёрнулась леска, Гил потянул на себя, помогая второй рукой вытащить вырывающуюся рыбу. Она сопротивлялась, пользовалась плотностью воды, но… Один резкий рывок и Байльшмидт вытащил… Крючок. Без наживки. Пустой. Гилберт ругнулся на чёртову рыбу, насаживая новую приманку — земляного червяка. Ожидание на этот раз было дольше. Но зато послушная, но небольшая рыбка вынырнула из воды, вскоре оказавшись в ведре. — Вот и попалась, упрямая, — злорадно произнёс человек. Наживка была ещё годной, так что целых на пять раз её хватило. Ну, а когда она исчерпала в себе привлекательные свойства и начала напоминать кусочек тухлых мозгов, Гил с весёлым выражением насадил новую наживку. Это была скумбрия. Маленький кусочек, на закусочку рыбке. Чтоб пошла рыбалка. Устроившись поудобнее на своеобразном «балкончике», человек закинул ту подальше, чтобы опробывать и другие места. Да, видно, что здесь никто не рыбачит. Оглядевшись, Гил заметил под своими ногами, там, под кристальной водой, мальков. Это был целый поток маленьких рыбёшек, что купались в лучах жаркого солнца. Мальки ласкали голые ступни, врезались своими маленькими тушками в белые ноги. А Гилберт любовался ими. Природой. Это невероятной красотой. Удочка дёрнулась. Потянула резко в воду, но рыбак вовремя среагировал, чтобы встать и со всей силой тащить к себе… И вот ключик взмывает в воздух, блестит грузило, скрепит бамбук - ствол удочки. Гил запутался в своих ногах и шлёпнулся прямо на зад, с поражённым видом глядя на вновь «разряженный» атрибут. Тот лежал рядом, тоже потерпевший удар. Взяв в руку леску, Гил ужаснулся: несколько блестящих грузил было оторвано. А наживки не было. Такое случалось и ранее. Но… Но сейчас у Гилберта на спине бегали мурашки. Целые волны мурашек. Цунами. Нет. Сейчас же день. Ему нечего бояться… Но Гил знал одного мужика, что утонул в этом озере днём… Неужто то сделало… Гилберт неожиданно сорвался с места, приковывая взгляд к воде. Но та была спокойна. Слишком спокойна, как показалось Гилу. Взяв себя в руки, заправив удочку, он сел обратно на «балкончик». Рыба уже не ловилась. За целый напряжённый час ни разу не клюнуло. А солнце начало румяниться, закатываться за милые облака, будто прощаясь с земными обитателями. Человек в последний раз закинул удочку со скумбрией. Его немного радовало, что в ведре у него десяток рыб, что он хорошо провёл этот день, что наживки осталось вдоволь. Но внутри у него было пусто. И заполнить эту пустоту некому. Немец пошёл домой ещё более разочарованный, нежели утром. Хотя, если подумать, что ему ещё надо: еда есть, деньги скоро будут… Но гадко. Пусто. И не с кем разделить этот скудный ужин. Эту воду придётся пить одному. И кровать вечно одинокая встречала его с распростёртым одеялом. И человек заснул, так и недоев тёплый ужин. И страшная мысль билась у него во сне: Показалось…

***

Людвиг уже давным-давно как не заходил к своему старшему брату. Но Гилберт не винит его: оно и понятно, ведь скоро его младший брат станет… Папой. Он весь в семье. Бежит каждый день домой к своей милой жене, несёт ей букеты алых роз… А Брат сидит в этом Богом забытом месте. И Гил не знал: осуждает ли он младшего, али нет. С одной стороны он понимал его. А с совершенно другой ему было обидно и горько на душе. Сейчас, смотря в открытое окно, где не переставая лил дождь, альбинос вспоминал те времена, когда они вместе здесь пили чай, как Гилберт собирал младшего школу, как любовно и аккуратно штопал разорванную ткань, забывая про свои лохмотья. Как делил последний кусок хлеба. Как врал младшему о том, что сегодня ел. Байльшмидт лишь хотел сделать из брата человека. И сделал. Но забыл про далёкую ему личность. Про себя. И когда его брат упорхнул из гнезда, учился в чужом городке, начал жить сам, постепенно забывая звонить по вечерам Гилу… Когда Гилберт понял, что становится лишним, именно тогда он ощутил на устах сладковатую горечь и острое одиночество. С каждым днём жизнь ему казалась чуждой. Друзья его медленно, но верно уходили в мир иной. И в сердце закралась ужасающая мысль. …А нужен ли я этому миру?.. Разве я не выполнил свою задачу?.. Запах сигарет и сырости врезался в раздражённые ноздри. Глаза с каждой секундой держать открытыми было сложнее… И он обжёгся. Забыл про маленькую сигарку. Бросил её в урну на улице, сдержанно мыча проклятья. Этот день прошёл более чем скучно. Жидко. Ненасыщенно. Хоть сейчас семь часов, а небо уж закрылось тучами. Хотелось спать. Байльшмидт зашёл в свою маленькую спальню. Лёг на кровать, протирая рукой слипающиеся глаза. Сняв с себя мокрую рубашку, он бросил ту в стирку, и плашмя грохнулся на голую простынь. Укутался в одеяло. Смотрел в одинокую стену. Прикрыл глаза. Водил руками по своему телу. Со стороны бы показалось, что этот человек пытается согреться или успокоить себя. Но нет. Гил щупал шрамы. Те самые, что получил в злополучную ночь, которая с каждым днём чудилась сном. Но вот эти рубцы на ноге, вот этот изгиб на руке… И эти шрамы успокаивали его. Они были единственным доказательством того, что он не сумасшедший. Ведь сам человек в последнее время начал сомневаться в этом. Не могло же в ту ночь его целовать загадочное нечто. Не могло касаться его. Не могло лежать рядом, рассматривая лицо…

Сон. Невозможно. Не бывает. С у м а с ш е д ш и й