Пение прекрасного

Давно забытое чувство воскресло. Подавлять его предательски не хотелось, ведь долгое время немец хотел его вернуть. Потому, что Это чувство заставляет встать пораньше, побороть внутренние переживания и просто идти вперёд, но не для себя. Ради другого. Ведь человек не пойдёт на подвиг, если никто это не оценит, никому это не будет нужно или никто не будет спасён. Разве нет?

***

У Байльшмидта каждый раз сжималось сердце, когда он заходил в ванную комнату. Можете назвать это жалостью, но Гил испытывал нечто другое. Что? Ответа найти он не мог. Русала он навещал чуть ли ни каждые тридцать минут, иногда даже чаще. Параноическое чувство, будто случится нечто необратимое, преследовало его, стоило только выйти из ванны. При свете ламп альбинос мог разглядывать волшебное существо из сказок часами. Раньше он смутно представлял его телосложение, но сейчас… Иван был очень худ. Дело ли это в простреленном плече и хвосте (или же по другой причине) — не ясно. Но тем не менее он не казался уродом. Хоть и худоба нагоняла сострадание, всё же Ваня своего очарования не потерял. Лицо Гилберт и до этого видел (и не один раз!), но кое-какие моменты он всё же упустил. Например, у русала было очень интересное строение ушей: они вытянуты, в спокойном состоянии — сложенные (напоминают крылья летучей мыши), но когда русал испытывал острые чувства, то они расправлялись широким сиреневым веером. Что насчёт верхней части тела, то здесь отличий от человека было невелико. Лишь в области пояса пестрила редкая чешуя, а сзади начинались странные «отростки» — это волнистые плавники, которые продолжались до самого кончика хвоста. Кстати сказать, строение последнего было самым сложным. Сбоку имелись такие же «отростки», далее следовали, возможно, отпугивающие шипики, если их можно так назвать. Это ороговевшая чешуя, более ядовитого цвета фуксии. Самый большой плавник (чем именно и славятся русалки) вызывал восхищение. Интересно, считается ли это почётным, если он более вытянутый или красивый?.. Что ж, возможно. Он имел несвойственный полупрозрачный цвет: что-то между светло-сиреневым и аквамариновым (последнее — переливы на свету) оттенками. Имел ещё больше вытянутых отростков, шипиков и дополнительных плавничков. Как ни было бы странно, Гилберта очень заинтересовало это странное строение, которое после вызвало чисто научный интерес (многие теории он даже записывал в свой блокнот, под смутный взгляд описуемого). Но мы отошли от темы. С пришествием в этот дом Ивана, жизнь Гила преобразилась. Теперь он чувствовал острое чувство ответственности за чужую жизнь. Рано утром он уходил на озеро, чтобы после принести свежую рыбу своему… Гостю?.. Не столь важно. Но проблемы, конечно, были. И какие. Ваня пугал своим чересчур пассивным состоянием. Иной раз казалось, что тот впал в некий анабиоз или вовсе умер… Но Гилберт тут же хватался за железное ведро, доверху заполненное холодной водой, омывая русала иногда несколько раз в день. Ивану становилось плохо чрезвычайно часто. Приходилось менять воду и даже промывать сухую чешую маленькой щёточкой. Ванная хоть и была вытянутая, но не настолько, чтобы в ней уместился взрослый русал. А габариты Вани были далеко не маленькими… Но человек и славится тем, что может приспособиться ко всем трудностям.

***

Очередной насыщенный день обещал быть пасмурным. Будь Гил сейчас один, он ни за что не вышел бы из дому. Но вместо этого он затыкает свой будильник подушкой и лениво встаёт с постели. Протерев глаза рукой, человек пару раз зевнул, иногда почёсывая свою шею. Приготовленная одежда была тут же натянута. Гил блаженно подтянулся и направился в ванную комнату, чтобы разбудить себя окончательно. Приоткрыв скрипучую дверь, он осторожно вошёл в тёмное помещение, правда, оно не могло порадовать хорошей видимостью. Скрепя сердце Гил включил свет. Он не увидел лица Ивана, потому что тот был под водой. Точнее, верхняя его часть: хвост же выглядывал чуть-чуть не весь из воды. В конечном счёте, не успев подавить желание рассмотреть спящего, немец тихо подошёл к ванне. Под прозрачным слоем воды он разглядел спокойное лицо Ивана, чьи глаза были прикрыты бледными веками. Он дышал почти незаметно, тихо и осторожно. Руки прижимались к голой груди, будто отгородившись от кого-то. С улыбкой альбинос заметил, как спящий что-то сонно пробурчал и повернул голову в другую сторону, неосторожно махнув хвостом в воздухе. — Спящая русалочка, — хмыкнул себе под нос человек и нехотя оторвался от разглядывания Вани. Мигом подойдя к раковине, которой редко когда пользовался, предпочитая больше бочонок или элементарный тазик, Гил поглядел на себя в зеркало. Вид его не устраивал (а могут устроить эти синяки под глазами?). Зевнув ещё раз себе в кулак, он достал щётку, пасту и принялся чистить зубы, как бы случайно прикрывая глаза. Он знал, что нужно бы поторопиться, но сон всё ещё казался таким желанным наркотиком, что Байльшмидт готов уснуть даже в ванне. С водой, не подумайте. Может, тогда проснётся. Когда ему уже надоело издеваться над своими зубами, он выплюнул жгучую пасту, прочистив водой рот и горло. И хотел было уходить, предварительно плеснув на себя водой, то разглядел сбоку пробудившегося русала. Губы скривились в хитрый оскал. — М? Чё не спишь? — хрипло спросил альбинос, показательно зевнув. Ваня же глядел пустыми глазами больного. Хотя и не стоило. Даже сейчас он ел неважно, чаще всего просто отказываясь от пищи. Правда, в глубинах фиалковых очей Гил заметил стыдливые нотки нашкодившего существа.— Тебе спать надо…— зевок.— Плечо же ещё не прошло… Иногда Гилберту и самому было стыдно за свою чрезмерную заботу. Но что поделать? Если по-другому не получается… — Спи, — взяв сухое полотенце, Гил подошёл к ванне и поучительно повёл пальцем.— А то сил потом не будет.— В глазах напротив он наблюдал пучки смешинок.— А я пока за завтраком, у нас ещё там осталось… С тобой рыбой не напасешься! Половину ты даже не ешь…— недовольно ворчал Гилберт, наконец оторвав взгляд от виноватого лица. На кухне не было ничего дельного, лишь надежда, что Ване понравятся макароны «a la Gilbert», вперемешку с яйцами и солью. В холодильнике было ещё пиво, наливать которое Ивану казалось… Жутко интересным и странным делом. Неожиданно дом начал яростно хрипеть. Хлынул дождь и громкий ветер дунул в окна, свирепо засвистев в трубах. Грянул гром. И всё это вызвало у Гилберта саркастичную улыбочку. «Дождь? — замечательно!» — сдержанно прокомментировал он. Вернулся альбинос в ванную с тарелкой макарон и кружкой пива (Для себя, конечно!), наблюдая, как Ваня неожиданно вжался в дно ванной. Байльшмидт сначала удивился, но только раскаты грома повторились, он снова печально хмыкнул. В последнее время Иван начал бояться грозы — у немца были предположения, подтвердить которые, увы, невозможно. — Не бойся, Вань, это всего лишь облака шалят, — успокаивающе пробурчал Гил, присаживаясь на стул рядом. Из-под воды показались слегка напуганные глаза и опущенные к светлым волосам уши.- Айда есть. Хватит себя голодом морить. Невольно зевнув, Гил насадил на вилку бедную макаронину. Новая диковинка заставила русала вынырнуть и любопытно рассматривать то человека, то блестящий столовый прибор. — Рот открывай. А то не дам вилку, — сразу поставил условия Байльшмидт. Ему даже почудилось, будто русал закатил глаза, но послушно открыл рот, перед этим кокетливо поведя носом. Ел тот со скептическим взглядом критика, но добавки попросил, вызывая торжество в алых глазах. А после и получил свою блестящую вилку, которую стал с важностью рассматривать, видимо, ища иное применение. Ладно уж причёсываться не стал, только покусал пару раз, но, кажется, не понравилось на вкус — вернул вилку немцу. — Не вкусно, бедный, — сочувствующе (с большой натяжкой) проговорил человек. Русал же в подтверждение кивнул, жуя новую макаронину. Как неожиданно коснулся мокрой рукой штанов Гилберта, который только хотел отпить ещё пива.- Что, Ванёк? — Гилепет, — серьёзно начал Иван и вдруг указал пальцем на кружку. Человек просто не мог сдержать оскала. Неужто задрало всё и выпить захотелось? — Ты хочешь попробовать? — предостерегающим голосом спросил он, но Ваня уверенно кивнул, подставляя руки и вскоре принимая угощение. Наверное, пиво ему не понравилось… Как только русал отпил его, то смешно сморщился, даже чихнул в сторону, вызывая громкий смех у альбиноса. — Гил— обидчиво протянули в ответ. А Гилберт показательно выпил всё до дна и даже бровью не повёл, из-за чего Ваня ещё больше нахмурился, немного смущённо заалев (Или это алкоголь?). Сегодня Гил уговорил русала съесть всё — это радовало. Но покинуть Ивана нужно было. Альбинос бросил грязную посуду на стол и взглянул в окно. Там бушевал ливень! Льёт как из ведра, ей-богу. Внезапно гром прогремел громче где-то рядом. Сверкнула молния… Как в соседней комнате лопнула лампочка. И свет во всём доме потух. — Ну ё моё! — цокнул немец, сжимая переносицу. Лезть на крышу не хотелось, да и опасно пока врубать свет. Оставалось только закрыть окна плотнее и остаться дома. С Иваном… Гил услышал всплеск. Не к добру… Он вздрогнул, припоминая, что русал начал панически относиться к грозам. И стремительно зашагал в ванную, прихватив из кожаной куртки маленький фонарик. Там его ждал испуганный Иван. По приходу гостя, он перевёл свои суженные зрачки на оного, с каким-то ужасом посматривая исподлобья. — Тише, Вань, это гроза, не бойся.— Успокаивающее прошептал человек, присаживаясь рядом с русалом. Тот же опустился по подбородок в воду, прижимая уши к голове, когда раздавался очередной раскат грома. Гилберт не выдержал и нашёл под водой его ладонь, оберегающе сжимая её. Ваня ошарашенно обернулся, но не вырвал длань.— Я тебя в обиду не дам. Не бойся. Парень в ванной неуверенно кивнул и сжал в ответ, не отрываясь следя за эмоциями человека. Тот же был таким же сонным, но строгим, даже хмурым. — Сегодня не получится на озеро сходить…— виновато прошептал немец. Русал ничего не ответил, лишь тихо вздохнул.— Вон какой дождь. Надо бы приготовить что-нибудь… Он хотел встать, но его руку сильнее сжали, не выпустили. Иван прижал чужую ладонь к себе, со страхом шепнув «Гил…», на что человек печально улыбнулся. — Хорошо. Ещё пять минут и я пойду, ладно? — ему кивнули. И наступила тишина. Такая печальная, прерываемая только природным говором: гром перемешался с шелестом листьев, которые волновались при неистовых порывах ветра; капли бились о крышу непрерывной дробью… Эта тишина завораживала. Казалось, что сейчас средь неё прозвучат волнующие душу мелодии небесной арфы… И даже гром будто подпевал ей… Она содрогаясь тревожит душу, переворачивая всё мировоззрение… И вдруг вслед за арфой слышен тихий голос. Да, он такой же милый и невероятно нежный: сплетение звуков щекочет кожу, по ней бегут мелкие, чуть заметные волны мурашек… И разум будто входит в туман. Здесь нет переулков. Тут одна вода. И двигаться можно лишь вперёд, за этим гласом сирены и арфой, что уступчиво поддаётся умелым ласковым пальцам… Гил открывает глаза. Из-за удушающего мрака мало что можно различить. Видны лишь эти внимательные глаза — пёстрые и душистые цветочки сирени, с мелкими капельками слёз Дождя… — Иван? — Гилберту кажется, что он покинул ванную и сейчас находится где-то… На небесах. Без преувеличения. А рядом с ним эти очи коварного, но такого прекрасного чародея… И сердце так дрожит, как струны той самой арфы… Так спокойно, ничего не тяготит сознание. Воистину хорошо… Лицо Ивана близко. Боже, Гилберт никогда не видел существ превосходнее, нежели он! И в груди зародилась яркая охота обладать этим сокровищем, уберечь его от всех невзгод, наделить нежностью, ведь Иван такой хрупкий и невинный… Неожиданно он падает с Небес на Землю. Здесь кричит гроза, воет ветер. Недавнее наваждение, словно какой-то бред, слетело. И перед человеком та же ванная… А в груди больная пустота. Неужели вновь Иван приворожил его?.. Голос на улице. Кто-то кричит имя Гилберта. Несдержанный стук в дверь, очевидно, тяжёлой ногой. Сердце пропустило удар. Байльшмидт ошарашенно глядит на русала, который лишь повёл плечом… Неужто Гил сам себя загнал в эти чары?.. Но снова его пробуждает крик человека. Гилберт бросается к двери, однако сильная рука не дала ему вырвать свою. Иван смотрит испуганно… — Гилепет? — встревоженно и дрожащим голосом спрашивает искажённый нечеловеческим звуком глас. Гил слышит, как в дверь барабанит бедный человек, который, возможно, до последней ниточки промок, но… Он не знает, очередное ли это наваждение или собственный расстроенный рассудок заставили его прижать мокрую длань к губам, чтобы тихо прошептать: «Я вернусь скоро. Не бойся» — хватка постепенно ослабевает… Байльшмидт, заперев на щеколдочку дверь в ванную комнату, стремительно выбежал в коридор, набрасывая на себя тёплую куртку, и запоздало отворяет дверь… — Г-Гилберт! Ты что там делал?! — заикаясь кричит брат рыбака — Людвиг, завёрнутый в свой кожаный плащ, который, в общем, ничем не помог бедному немцу. Байльшмидт-старший скривился, но обнял своего любимого брата как полагается: крепко, по-мужски! Как вдруг внутри заиграл страх… — О! Людвиг! я так рад…— туманно произносит рыбак, невольно отводя взгляд… — Я тоже рад. Однако ты не выглядишь радостным… Я помешал? — наконец оказавшийся в тепле Людвиг снял мокрый плащ со своих плеч и разулся. С большим удивлением он заметил, что Гилберт стоит на чистом полу босой… Как поразился ещё больше! — на прихожей тумбе скопился слой пыли! — Не-не, я очень рад! Проходи, Люд, я пока чай поставлю…- старший быстро умчался на кухню, судорожно думая, как не допустить триумфальной встречи брата с Иваном… — Я пойду руки пока помою! — громко говорит Людвиг, который уже взялся за ручку двери. Но та была заперта на щеколду, коей немец и вовсе не успел прикоснуться. Гилберт налетел как ураган, чуть ли не сбивая с ног младшего брата. — Эээ! Нет, Люд, там… Это, я кран меняю: вонище! Ух! Так что лучше не надо… — Да ничего, Гил, я могу потерпеть… — Не-не-не! — заговорчиво запричитал старший.- Протестую! Отравишься… Э, на кухне есть тазик… Иди лучше туда, Люд! Не описать лицо гостя в это мгновение. Удивление, непонимание, подозрение — перемешались и вылились в обидчивую печаль. Ясное дело, вымыть руки пришлось в тазике, под внимательный взгляд старшего. Но, как ни крути телегу, осадок недоверчивого прищура жёг горло. А за завтраком Гил вёл себя ещё более странно: оглядывался, прислушиваясь к чему-то извне. — Ты не заболел? — прямо спрашивают альбиноса. Тот вздрогнул, но о отрицательно повёл головой.— У тебя пыль на тумбе скопилась. И, как я погляжу, не только там. Ты когда делал в последний раз уборку, Гилберт? — Не допрашивай. А то пива не налью, — угрожающе пригрозил старший.— Давно тебе по заднице не давал, ксе! — это должна была быть шутка. Но скорее натянутая, чем искренняя: как способ прикрыть недавнюю злость… — Ты заболел. Одичал в этой деревне. Тебе бы в город переехать, ко мне. Потом тебя на работу определим, а там и квартира и… — Нет. Я останусь здесь, — низко проговорил Байльшмидт, уже без капли на шутку глядящий исподлобья. Этот взгляд Людвиг уже успел забыть, но рой маленьких мурашек таки накрыл его кожу. — Ты так говоришь, будто у тебя здесь дела. Гилберт, ты что-то скрываешь от меня? Альбинос молча глядел на пол. И не двигался. — Что ж, раз ты не хочешь говорить… — Да, скрываю! — торопливо выпалил Байльшмидт брату.- Но сказать не могу. — Это «что-то» сидит у тебя в ванной? — Гилберт обернулся слишком резко. — Ты же вроде никогда не ввязываешься в чужие дела, Людвиг. У тебя свои секреты, а у меня свои. И свою тайну я хочу оставить под штампом «секретно». Младший глядел на своего брата пару минут в полном безмолвии. И лишь погодя проговорил почтительным и официальным голосом: — Хорошо, Гилберт, не буду притеснять тебя. Но я приехал по делу. Я заметил, ты давно не выходил на связь с нами. Милая… То есть, моя жена очень волнуется, что ей категорически противопоказано. Едем со мной сегодня в гости. А с деньгами я могу помочь. Гилберт, конечно, был очень польщен таким предложением и в иной раз поехал, но… — Я не могу. Прости.— Сказал, как отрезал. Перед ним сидел брат в полном недоумении. И вправду, Гил не в себе.— А деньги… Не знаю, можешь забрать. Мне ничего не нужно. — Я знал, что ты откажешься от денег. Я привёз продукты. Их-то ты хоть возьмёшь? — немец с опозданием кивнул и отвёл взгляд.— Отлично. Как только справишься со всеми своими делами, звони мне. Мы скучаем по тебе. Он встал из-за стола и вышел, видимо, за продуктами. Гил видел в глазах брата мелкую обиду. И сердце нервно сжимается, когда он вспоминал взгляд младшего брата… Но посвятить в тайну он не мог. Как только со всем было покончено, оба брата уже стояли около машины. Людвиг обнял Гилберта немного сухо, но альбинос поспешил обнять его так, как в детстве: сильно и по-настоящему. — Не обижайся, Люд. Будет минутка, я и приеду. Сейчас не могу, самому стыдно…— Байльшмидты простились крепкими объятьями. И когда чёрный автомобиль скрылся в ливне, Гил метнулся обратно в дом. И дело не в том, что он порядочно промок. Дрожащими руками он открыл дверь в заветную комнату. Подбегая к ванне, он с волнением начал искать глазами Ивана. Он не знает как, но тот умудрился полностью спрятаться под водой. И сейчас глядел на Гилберта с пугливыми глазами. — Тише, я тут.— Шепчет немец, доставая из-под воды холодную руку. Ваня медленно выныривает и сжимает Гила в крепких объятьях… Его руки подрагивают, как и грудь, словно Ваня замёрз. Возможно, так оно и было. Но сейчас доверчиво прильнув к Гилберту, он молча сжимал плечи, утыкался носом в шею немцу. А тот от такой близости растерялся… Тумана не было. Но внутри всё равно трепещет сердце… Это не навязанные чары… — Тише, я тебя не оставлю… Ты подумал, что я брошу тебя здесь?.. Нет, не волнуйся, — пытался успокоить человек русала. А отпускать тот, кажется, не собирался. И несмотря на то что майка у немца промокла насквозь, он не отталкивал такого ледяного Ваню от себя… — Спасибо, — тихо раздаётся в комнате. Гилберт раскрывает в удивлении глаза, но Ваня уже отпрянул от него и скрылся под толстым слоем воды…