Пение прекрасного

Наконец-то! Природа сжалилась над людьми и дала им возможность погреться под жарким солнышком в тёплую, но ненавязчивую погоду. И рыбак тоже сорвал куш! Сегодня он шёл с полным ведром рыбы! А дома варится мясо. Сейчас он приготовить суп, накормит Ивана. А, и себя тоже. Что ж… Приоткроем нечто новое в жизни нашего рыбака. Он знал, что этого не нужно делать. Он понимал, что потом будет хуже. Но чёрт! Сдержаться он не смог. Он… привязался к Ивану. Очень сильно. Так сильно, что начал забывать себя. Он живёт им, дышит. Мысли его теперь всегда связаны с этим чудаковатым пришельцем из чужих морей. И поделать он ничего не может. Человеку подвластны чувства. Но иногда и они подчиняют нас. Гилберт это осознал на собственном опыте. Но и подавлять эту привязанность совсем не хочется, хоть и она пришла задолго до осознания. Собственный дом показался уютным. Зачастую уютным его делают не красивые декоративные вещи или иные побрякушки интерьера — достаточно лишь посадить в бедную комнату того, кто всегда ждёт. И Ваня ждал. Гил знает это. Он всегда ждёт встречи. Дверь отворилась, пропуская во владения своего хозяина. Альбинос с чистой совестью кладёт удочку за шкаф и чуть ли не бежит в ванную комнату. Как и следовало ожидать: Ваня тут же перевёл взгляд с пола на Гилберта и приветливо улыбнулся. Байльшмидт в ответ хитро оскалился. — А сегодня у нас улов! — радостно вырывается из его уст. Ваня же кривовато улыбается (но Гил-то знает, что русал недолюбливал речную тварь), отведя взгляд на душистое мыло. — Я приготовлю суп… Тебе, вроде как, понравился он в прошлый раз. Так что, ух! Пойду готовить и пообедаем.— Он хотел выйти, но его остановили заискивающие глаза.— Вань, ну я же приду, ну чего ты! Байльшмидт нахмурился, хотя такое обращение очень льстило. Но и минусы он видел: Ваня просёк эффективность «милых глазёнок» и часто просто манипулировал бедным человеком. Но и тот раз за разом распознавал наглую ухмылочку. Однако в глубине души ничего против не имел. Суп выдался не то чтобы достойный французского ресторана, но и не абы как. Суп как суп. И нет здесь ничего замудренного. Кстати сказать, что Гил может похвастаться своим новым достижением! Он научил русала управляться со столовыми приборами (в эти мгновения Байльшмидт благодарил бога за то, что не родился где-нибудь в Китае с этими палочками!). Так что с ложечки кормить Ваню теперь не нужно. — А вот и я, — воскликнул немец, проходя в комнату под довольно саркастичные аплодисменты Ивана (он ещё и с характером оказался…). Расположившись на самодельном столике, они принялись есть. Гилберту ой как хотелось поболтать, ведь единственный объект общения у него был именно Ваня, но сегодня тот был до подозрительности спокойным. — Надеюсь, я не очень налажал, — хмыкнул немец, поглядывая на то, как Ваня вкусно ест. Ну как тут и не смотреть! За обе щёки. У Байльшмидта душа пела от такого счастья: Иван ест добровольно! А ещё приятнее то, что его раны почти затянулись и никакая зараза не грозит. — Пивка не надо? — хихикнул вдруг хозяин дома. Ответом ему были неуверенные глаза.— Ну, моё дело предложить, ваше — отказаться. И начал пить, тайком просматривая, как хмурится русал. Ну, нужно было сразу соглашаться. В большой семье клювом не щёлкают. А когда с супом было покончено, то Гил пошёл мыть посуду. Хотя, точнее, просто её бросить в раковину, ведь заменит ли там какая-то посуда очаровательные глаза? Вернулся он почти сразу. Но стоило ему взглянуть на Ивана, как улыбка снова расцвела на бледном лице. Ваня ждал. Хоть тысячу лет по сто раз ждёт, а каждый раз приятно. — Сегодня хороший денёк.— Иван молчит.— Тепло, птички поют, в общем, красота. Молчание затягивалось. Было ясно: один из собеседников не настроен на разговор. Иван молчал, как партизан. И это не могло не подпортить хорошее настроение. За целые десять минут альбинос не смог найти ни единой темы для разговора. А Иван молчал. Честно сказать, он не сомневался, что русал может выговорить не только «Гилберт» без ошибки. И тогдашнее «спасибо» никак не могло оказаться бредом. Но сейчас Ваня ничего не говорил. Но и были в этом неясны некоторые моменты, как будто Ваня и вправду хочет сказать нечто важное, но ему не позволяет неизвестное вмешательство. — Ну, ладно, — после длительного молчания говорит человек. Иван перевёл взгляд на Гила: странный, испуганный, но чем — понять нельзя. Гилберт вышел, ни чем не остановленный.

***

Когда немногочисленная посуда была вымыта, немец занялся уборкой. И правда, забросил совсем. Хотя бы эти бумажки отвлекали его от навязчивых мыслей. Он и не заметил, как убрал весь дом, слава Богу, он не развёл муравейник дома, иначе до самого Армагеддона он бы разгребал этот срач. Но мысли сбить не получилось. Они противно щебетали в ушах, иногда перемешиваясь друг с другом в миллионы вариантов. Гилберт сел на кухне только выпить чаю, но, глянув на часы, чуть не выронил кружку из рук. Уже было восемь вечера. Ничего себе он устроил генеральную уборку! Время пролетело! Он чувствовал себя неуютно, ведь совсем забыл про режим. Русал, наверное, уже заждался его в ванной… Чтобы убить ужасное чувство неловкости, альбинос решил его компенсировать хорошим ужином. Ванная, освещаемая тусклым светом лампочки, грустно стояла в тиши. Хвоста не было видно, верно, Ваня опять лежит там калачиком. Обычно так он спал, но Гилберт почему-то был уверен в обратном. Практически бесшумно пройдя к столу, Гил только хотел заглянуть в воду, как оттуда резко «восстал» русал, со смешанными чувствами глядящий на Байльшмидта. Игра в гляделки длилась лишь пару секунд, как Ваня в признательности сжал чужую руку в объятьях, не в силах дотянуться до плеч человека. Замерев, отведя взгляд, молчал русал, такими жестами, видимо, прося прощения. Немец глядел на эти мучения с толикой суровости, но эти — чёрт бы побрал! — глаза странно на него влияют. — Вань, ладно, забыли, — запоздало сказал человек. Русал же сжал предплечье сильнее, скорее всего, не веря в искренность слов.— Ну, хорошо, я тебя прощаю. Правда. Фиалковые глаза виновато поднялись. Ваня попытался улыбнуться своей зубастой улыбочкой. Байльшмидт ругнулся в сторону. — Прощаю я тебя, чёрт бы, эх! — не нашёл он слов. На это ему благодарно сжали ладонь.— Но ты просто обязан съесть всё. Русал неохотно кивнул, облегченно вздыхая. Гилу совсем не хотелось есть. Он лишь отлучился на пару минут, а его уже ждал Иван с пустой тарелкой. Гил с подозрением поглядел на неё, точно там Иван спрятал бомбу. — Ты вправду съел всё сам? — Ваня кокетливо кивнул (вот же засранец!), поведя плечиком. Ну как тут не верить?! Гилберт прошёл к Ване проверить возможные следы преступления, как… Он лишь хотел посмотреть за ванную. Но в него буквально вцепились холодные пальцы, резко потянувшие вниз. Он чудом не упал. Но это он не понимал до последнего… Иван задержал лицо альбиноса лишь на секунду напротив своего. Недавно крепкие клешни превратились в нежнейший шёлк. Русал провёл пальцем по чужому подбородку, огладил скулы и, обхватив обеими ладонями лицо, неизвестной силой заставил открыть Гилберта рот. Шершавый язык проник в человеческие уста. Неожиданно Гил ощутил странное чувство свободы… Магия, это магия. Ваня ласково целовал Гила, не спеша исследуя язычком рот, блаженно прикрыв глаза. Целовал он до тех пор, пока человек не стал задыхаться в этой неге… Пребывая в неведанном бреду, Гилберт тяжело дышал, не зная раньше таких поцелуев. — Спасибо, — проговорили ему в лицо с небольшим акцентом. Байльшмидт раскрыл глаза от удивления. Ранее он никогда не целовал мужчину добровольно. А сейчас он не мог понять: наваждение или сердце?.. — Ты… Говоришь на моём языке? — хрипло спрашивает удивлённый человек. Однако сладостный, мягкий голос Ивана продолжал ласкать слух: — Отнеси меня домой, — этот нежный приказ так одурманивал потерявшийся разум… Но тут Гил вдруг нашёлся: — Я… Пока светло… Да, темнеет… Опасно…— было трудно говорить, когда волнение окутывает грудь. Только пусть этот глас опять ласкает уши! — Дождёмся ночи…— чуть дыша выдыхает Ваня, в награду целующий человека в губы, не давая тому свободы. Нет, рано…

***

Лишь отдалённые отголоски разума кричали Гилберту «Остановись!» — нет, он не может. Он любит Ивана… Несомненно любит. Он понял это давно. Только признать этого альбинос не решался… Услышать бы этот голос ещё раз… Он захватывает в свою глубину… Сладко. Хочется утонуть в Иване… Но сейчас нужно держаться. Гилберт нёс русала прямо на руках на то озеро. Оно должно быть прогретым дневным солнцем, Ване понравится… Когда показались знакомые деревья, тропа, Гил не сдержался: лишь на пару секунд остановился, утопая в сладостном запахе чужой кожи… — Гилберт, идём…— зовёт этот неповторимый голос. Да, Байльшмидт на всё готов ради него! Пляж он нашёл сразу. Мягкий песок мешал проходить к воде. Но найдя твёрдую поверхность, и эта задача была преодолена. Гил бредил, не мог остановить себя, хоть ум начинал понимать нечто важное… Но этот голос в голове!.. Он зашёл в воду до колена. И тогда ему на ухо прошептали горькие слова: «Отпускай меня…» И он выпустил Ивана в воду. Брызги и смех. Ваня скрывается под тёмной жидкостью, что блестела алмазами звёзд и ликом полной луны. Но когда человек сел на берегу, то вдруг материя искристых чар слетела с алых глаз… Боль во всём теле. Сначала кажется, что она физическая. Но нет. Душу будто свело судорогой, она завязалась в крепкий узел, вывернулась наизнанку… Осознание резануло по ней несколько раз. Он отпустил Ивана! — Ваня! — взволнованно кричит человек. Но тишина в ответ стояла. Гилберт сел на колени, понимая, что поддался этому волшебству фиалковых глаз… Он уплывёт! Несомненно уплывёт и бросит… На смену магической пелены пришёл тёмный туман и мгла. Непонимание и паника вырвались наружу, до этого притупленные любовью. — Иван! — громче кричит Байльшмидт. А душа дрожит. Ей страшно потерять родную и полюбившуюся душу. Очень страшно… Вода заволновалась рядом с берегом. Прозрачная жидкость раступилась, выказывая лицо русала. Человек выдохнул с облегчением… — Ваня, я думал, ты уплыл…— тихо шепчет он. Но на душе всё равно больно.— Ты… Вернёшься?.. Иван кивнул ему, но подплыл ближе, присаживаясь рядом на мокрый песок. Они оба смотрят на луну. И лишь один из них не знал слов. А может, просто боялся их… — Гилберт, — Байльшмидт вздрогнул, когда его позвал осмысленный и чётко выраженный голос: без искажений и недугов.— Ты должен ответить мне… Он бережно взял за руку немца. Тот же молча наблюдал, как Ваня вновь окунается в прохладную воду, утягивая вместе с собой. На этот раз человек не чувствовал иной силы в голове: она была на удивление чиста от чужеродных мыслей. Иван остановился, когда они дошли до пояса. Ваня глядел снизу вверх в алые глаза и сжимал, то разжимал наливные губы… Это было очень красивое зрелище… — Ответь честно, Гилберт, — чужие пальцы сжимают ладони. — Ты любишь меня? — Немец хотел сразу ответить, но его рот прикрыли мокрым пальцем.— Подумай, Гилберт. Гил умолк, слушая себя: нет, наваждения нет, чары не кидают пыль в лицо, дым исчез… Сердце сдалось, нехотя подкидывая единственный правильный ответ. — Я… — вздох, — Да. Люблю тебя…— Русал сощурил глаза, не веря глядя в белое лицо. — Ты не ошибаешься?..— надежда сочилась в каждом слове! — Нет ли тумана у тебя?.. — Нет, я — Гилберт. И я полюбил тебя.— Минуту Иван не двигается, бесшумно шевеля губами… Как он тянет к себе, на более глубокое место, тянется к чужому лицу, обнимает за плечи человека, и впивается в бледные губы, но после нежнее целует, позволяя реагировать рыбаку, не управлять им… Гилберт чувствовал, как под водой его обхватывает сильный хвост, прижимая к холодному голому телу напротив. Иван так жарко начал целовать его, упиваясь близостью, что невольно Гилу показалось, что он и сам отдаётся этой сказке… Не чарам. Их здесь нет. Немец и сам начинает оглаживать нежную кожу, трогать то, к чему мечтал прикоснуться… Его руки сжимали голую грудь, когда как русал целовал его шею, прикусывая иногда её… Иван держался за него всего. Обхватив ноги длинным хвостом, он жался к проклятой одежде, царапал спину. Он тысячу раз касался людей. Но сейчас с ним происходило нечто неясное. Этот и только этот человек казался ему тем самым, совсем как любимым русалом. Неужели и Гил владеет магией приворожения? — Дай… Дай мне руку…— тихо просит русал. Человек же послушно подаёт ладонь мокрым рукам. Ту уводят по воду.— Нам нужно место поглубже… — Нет, — Гил пил этот запах, эти длинноватые русые волосы были такие мягкие и завораживающие…— Здесь, около берега… Русал тихо что-то шепчет ему на ухо на своём языке. Гил чувствует, как его ладонь под водой направляют, пытаются сделать с ней неизвестное действие… — Вставь, — горячо шепчет Ваня. Гил округляет глаза, не отрываясь от шеи. — Я не знаю ку…— его руку дёргают и прижимают к чему-то тёплому. — Сюда… Вставь, — Иван втягивает в поцелуй, а сам прижимается теперь к этой руке, доверчиво подставляясь человеку. Гил нащупал некую мягкую и тёплую поверхность под водой, но не мог понять, что именно делать… Внезапный звериный инстинкт берёт верх: он просто выходит на мель и кладёт русала туда, где сквозь прозрачную воду можно разглядывать Ивана. Тот удивлённо раскрывает глаза, но его затыкают весьма банальным способом. А когда Гил начал кусать чувствительную шею, Ваня сквозь приглушённый стон ожидания повторил: — Вставь…— и снова берёт ладонь человека, подставляя на теперь уже освещаемую область тела. Немного ниже живота, там, где началась чешуя, Гил заметил более нежную кожу. Точнее, это был участок, где был небольшой бугорок, от которого и исходило тепло. Продолжая покусывать теперь соски (Иван уже немного активнее тёрся об него и шептал то чарующее слово), Гил наконец прикоснулся к этой мягкой коже — Ваня сжал губы, а грудь его задрожала — как ощутил впадинку, куда и окунул длинные пальцы. — Айх, — Ваня выгнулся, но сдержал стон, руками всё же прижимая к себе. Теперь эта впадина оказалась глубже, ритмичными толчками пальцы проникали в неё, а этот участок податливо открывался, с жадностью поглощая персты. — Гильберт…— выдыхает с чуть ощутимым акцентом русал, — не останавливай… Гил ласкал этот участок уже с нетерпением, разводя пальцы ножницами, как нащупал нечто — Иван не выдержал и застонал, выгибая навстречу спину и хвост. — Эт-то он-но…— дрожащим голосом лепечет Ваня, ощущая как Гил проникает глубже, надавливая на «оно» сильнее, вынося крышу русалу… Выдерживать ужасный дискомфорт в штанах было уже невозможно. Иван, раскинув руки над головой, иногда хватался за песок, но сейчас, стоило человеку встать, он разочарованно выгнул хвост. — Я сейчас, — отдалённо рыкнул немец, расстёгивая штаны. Как сбросил ненужную тряпку на берег. Иван внимательно разглядывал, как человек начал снимать неизвестную диковинку. Та полетела к штанам. Русал опёрся о локоть, вглядываясь в представший и неизвестный ему орган. — Это вы вставляете?..— тихо спросил русал, когда Гил опустился обратно к нему, тут же сжав покрасневшую грудь. — Да…— буркнул Гилберт, пальцами пытаясь нащупать тот же чувствительный участок. Как вдруг Иван особенно сильно застонал, прижимаясь всем телом к человеку. — Ещё! — но Гил не понимал… Он вновь прошёлся по тому же участку — ему казалось, что чувствительная зона была ниже… Вдруг нащупал более поддающуюся ласкам область. Внушительный бугорок, от которого тоже исходило тепло.— Ещё! — Это уже превратилось в хныканье.— Я никогда… Ааа, да, вот это! Стоило Гилберту надавить на бугорок, как из-под кожи показалось подобие человеческого члена. Оно имело такую же кожу, нежную, всё это время скрывающуюся под чешуёй… Обхватив плоть, Гилберт начал ласкать её: Иван же выгибал хвост ещё чаще, окропляя всего человека прохладной водой. — Ещё хочу! — требующе говорил ему Ваня… Байльшмидт решил попробовать. Вытащив Ваню на более высокий выступ на берегу, там, где было меньше воды, Гил наклонился над чужим членом. Иван глядел на это с ожиданием, ведь не знал, что хочет делать его любовник. Как вдруг тысячи звёзд в его глазах потемнели от невиданного наслаждения: Гил обхватил губами головку плоти, начиная ту непрерывно и интенсивно ласкать. — Аай…— протянул со стоном Ваня, не выдержав, он запустил свои руки в белые волосы. — Да… Это, ай, мм, я не знал… Гилберту нравилось сводить с ума именно Ивана. Ведь тот уже давно свёл Байльшмидта. Ещё в первую ночь… Но мысль, что Ваня сводил с ума не только его, заставила альбиноса неосторожно сжать плоть, прикусив нежную кожицу. — Ай, Гилберт! — русал, сжал «снежные» пряди, как тут немец поднял взгляд: — До меня были у тебя любовники?..— Иван дрожал от нетерпения, поэтому даже не задумавшись сразу сказал стыдливую правду: — Нет! — Ваня стёр с щеки дорожку слёз.— Продолжи, прошу! Немец сразу прильнул к стоящему члену, начал сосать его с большим энтузиазмом, ведь узнал то, что хотел больше всего услышать. Ваня опять выгнулся, опрокидываясь на сухой песок. А когда несколько пальцев окунулись в него, он прикусил губы, где тут же пробежала дорожка багровой крови. Гилберт был неповторим. Иван не думал, что может испытывать нечто такое! — Гилберт, я тебя тоже люблю! — на одном выдохе выпалил Ваня, утонув в своём стоне наслаждения. И здесь к его губам приблизились чужие губы. Гилберт теперь его целовал. И так страстно, что кружилась голова!.. Русал думал, что прошло и закончилось. Однако человек вдруг вцепился в его бока, впился в губы, шепча: — И я тебя, Ваня…— и вошёл во всю длину в него. Иван застонал ещё громче, не ожидавший такого поворота. Он схватился острыми пальцами за бледную кожу спины, нещадно царапая её… Внутри Ивана было так жарко и нереально тесно. Стенки обхватывали член, и даже будто бы начали втягивать в себя, когда Ваня вновь напрягался, выгибая спину. А ещё приятная шершавость ласкала плоть при каждом толчке, стенки любовно сжимали Гилберта, Ваня накрывал его водой, когда близость переходила все границы. Ваня сам находил чужие губы, страстно целовал их, иногда даже яркий стон вырывался из покрасневших губ прямо в горячий рот альбиноса. — Гилберт! — почти кричал Ваня, сжимая плоть немца ещё сильнее, как вдруг расслабился в сильных объятьях, ощущая, что его заполняет нечто внутри: горячее и вязкое… Гил стоял на коленях над тяжело дышащим Ваней. Тот прикрыл глаза и впал в забытие: — Я люблю тебя, Гил…— шептал он сам себе, особенно, как Байльшмидт наклонился к его лицу.— Очень… — Я тоже…— на этот раз они целовались нежно и ласково, возможно, прощая друг другу царапины и синяки за странную любовь двух непохожих существ: обольстителя и жертвы. Только кто есть кто — не ясно…